В глубоких затащенных в каменные стены летах Канта жили-поживали люди, забыв о современности. Страшные сны и мрачные предчувствия разносились по тесным коридорам, заставляя каждого делать нечто, что казалось невозможным — воскрешать безвозвратную прошлость. Но ведь пораньше, если бы сразу! Никто не знал, как вернуть время к тому дню, когда утраты стали невосполнимыми....
— Который час?
Саня стряхнул на запястье часы, застрявшие под свитером:
— Пол-одиннадцатого. А твой хронометр не работает, что ли?"
"— Как пол-одиннадцатого?! — не поверил Меркурьев и посмотрел сначала на свои часы, а потом на Санины, вывернув ему руку.
— Ты чё! — удивился тот. — Больно же!..
— Я тебя ждала, ждала, — проговорила Мура. — Стучала, но не достучалась.
— Я был на маяке, — ответил Меркурьев, и Мура кивнула как ни в чём не бывало.
Вбежала запыхавшаяся Нинель Фёдоровна с чёрным мешочком наперевес.
— Вася, — захлопотала она, — садись, милый, я тебе давление померяю.
— Не нужно мне ничего мерять, — воспротивился Василий Васильевич, уже почти ставший прежним инженером Меркурьевым. — Я пойду душ приму, и всё нормально будет.
— Вася! — прикрикнула домоправительница. — Сядь и сиди смирно!..
Кристина тоже подошла, теперь они все окружили его, как тяжелобольного, и смотрели с сочувствием и соболезнованием.
Василий Васильевич сел. Нинель ловко закатала ему рукав и надела манжету приборчика.
Меркурьев посмотрел на Муру и отвернулся.
— Не вертись, — приказала Нинель.
Приборчик вздохнул, и манжета стала выдыхать.
— Ничего особенного, — объявила домоправительница. — Повышенное, конечно, но если ты бегал, так вроде и должно быть!..
— А лицом ты тоже бегал, братух? — спросил Саня и глупо заржал. Кристина ткнула его локтем в бок.
— Васенька, умойся и приходи завтракать, — ласково сказала Нинель Фёдоровна.
— Проводить тебя? — сунулась Мура.
Василий Васильевич дёрнул плечом и встал.
— С ума вы все сошли! — заорал он. — Я сейчас приду.
Он поднялся к себе, открыл воду и пошвырял на пол вещи. Они все были насквозь мокрыми, как будто он в них стоял под струёй воды. Он посмотрел на себя в зеркало.
И пробормотал:
— Началось в колхозе утро.
Неудивительно, что там, в столовой, они сгрудились вокруг него и уставились со страхом и жалостью!
Всё лицо у него было в красной кирпичной пыли и потёках, словно он плакал.
Он стал под душ и долго тёр себя мочалкой, будто хотел смыть всё сегодняшнее утро, а оно никак не смывалось. Он три раза намыливал голову, лил в лицо горячую воду, отплевывался и фыркал.
«Я мог остаться там.
