В глубоких затащенных в каменные стены летах Канта жили-поживали люди, забыв о современности. Страшные сны и мрачные предчувствия разносились по тесным коридорам, заставляя каждого делать нечто, что казалось невозможным — воскрешать безвозвратную прошлость. Но ведь пораньше, если бы сразу! Никто не знал, как вернуть время к тому дню, когда утраты стали невосполнимыми....
— Ничего не понимаю в женских штучках, — сказал Стас. — Но эта красивая. Дайте я гляну.
— Только через стол! — вновь вскричала Антипия, и Василий Васильевич чуть было не уронил «штучку».
— Где оно сделано? — спросила Софья с интересом. — Италия, что ли?
— Изумруд индийский, — ответила Кристина беззаботно. — А где кольцо сделано, понятия не имею.
— Он что, настоящий?!
— Ну да.
— Не может быть, — произнесла Софья почти с ужасом. — Не бывает таких настоящих! Сколько в нём карат?
— Не знаю. Что-то около двенадцати, кажется.
Оправлен камень был очень просто — двойная полоска тёмного золота и больше ничего. Василий Васильевич смекнул, что две полоски придуманы неспроста, на одной такой камень просто не удержался бы.
— Оно очень старое, — сказала Кристина. — Прямо очень!.. Сейчас все говорят — фамильные драгоценности, фамильные драгоценности! Раз от бабушки досталось, значит, фамильное. Этот изумруд бабушка получила от прабабушки, а та от её бабушки и так далее. Верните мне его, пожалуйста.
Меркурьев отдал ей кольцо. Она водрузила его на палец и полюбовалась немного.
— И что? — спросила Софья. — Бабушке от прабабушки, а дальше?
— Дальше мы не знаем, — ответила Кристина. — Мы не разбирались.
— Почему?!
— Нельзя, — сказала студентка. — Запрещено.
— Кем?!
Крис пожала плечами и сказала, что, пожалуй, пойдёт спать. У неё есть книжка «Старый Кёнигсберг», она за неё еще не принималась, а ей к диплому нужно готовиться.
Василий Васильевич проводил её до чугунной лестницы.
— Где здесь свет зажигается, не знаете?
— Знаю, с той стороны. Там такая медная пупочка, потяните ее вверх.
Василий Васильевич нашарил «пупочку» и потянул. В вышине затеплилась слабая люстра.
Кофейная чашка и книга «Философия Канта» по-прежнему были на столе. Только «Философия» лежала страницами вниз.
Меркурьев вздохнул, подошёл и посмотрел. Книга была открыта на пятьдесят седьмой странице.
«Философ не испытал в жизни ни сильных радостей, ни сильных страданий, которые приносят с собой страсти.
— Кто здесь читает Канта, не знаете, Кристина?
Студентка пожала плечами. Она стояла на лестнице, облокотившись о чугунные перила.
— Зовите меня Крис, — предложила она. — А лучше Мышь.
