В глубоких затащенных в каменные стены летах Канта жили-поживали люди, забыв о современности. Страшные сны и мрачные предчувствия разносились по тесным коридорам, заставляя каждого делать нечто, что казалось невозможным — воскрешать безвозвратную прошлость. Но ведь пораньше, если бы сразу! Никто не знал, как вернуть время к тому дню, когда утраты стали невосполнимыми....
— Может быть, присядем?…
Меркурьеву хотелось удрать — лучше всего на кухню или в столовую, где пахнет свежей утренней булкой, где все свои, где можно не вести странных разговоров и где никто уж точно не примет его за лакея или привратника!..
Тем не менее он зачем-то сел в соседнее кресло и сделал любезное, слушающее лицо.
Гость ещё пригубил чаю, вновь похвалил его и спросил, в чём заключается тяжесть работы Василия Васильевича.
Тот пожал плечами.
— Приходится за всё отвечать, — сказал он. — За технику, а главное — за людей.
— Ваш труд скорее умственный или физический?
— И то, и другое. Но, пожалуй, головой я работаю больше, чем руками.
— Если у человека есть возможность думать, он счастливец. Большинство людей такой возможности не имеет, — заметил гость. — Они вынуждены в поте лица зарабатывать на хлеб насущный для себя и своих семей. Вы обременены семейством?
— Нет, — развеселился Меркурьев.
— Мой вам совет, — сказал человечек, наклоняясь к нему через стол и понизив голос, — женитесь на особе, имеющей приданое, чтобы таким образом обеспечить себе материальную независимость и возможность на свободе заниматься умственными упражнениями.
— Хороший совет, — кивнул Меркурьев. — Спасибо.
— Совет истинно практический.
Человечек принялся пить чай, а Василий Васильевич сбоку рассматривал его с любопытством двухлетнего карапуза, изучающего соседскую кошку.
— Я задержал вас, — спохватился гость, — а время завтрака. Ещё одна непростительная ошибка!.. Ступайте и не заботьтесь обо мне.
Словно отпущенный на свободу, Василий Васильевич вскочил, отвесил поклон — как мог, так и отвесил, — и ринулся в столовую.
— Ты чего?!
Он чуть не сбил с ног Стаса, который вышел из-за угла прямо на него.
— Где Захарыч?
— Не знаю, не видел. Чего ты несёшься? Пожар?
— А эта? Нинель?
Стас потёр плечо, в которое на полном ходу врезался Меркурьев.
— Её тоже не видел. Что случилось?
— Новый гость приехал, — проинформировал Василий Васильевич на ходу.
— Ну и что?!
Нинель Фёдоровна в шёлковых перчатках, на этот раз розовых, раздавала из корзины хлеб — овальные куски чёрного, длинные ломти багета и золотые, чуть присыпанные мукой рогалики.
Увидев запыхавшегося Меркурьева, она остановилась и воззрилась на него.
— Нинель Фёдоровна, — выговорил он, — доброе утро.
