В раннем послевоенном мире, когда мирные дни еще казались неотъемлемой частью повседневной жизни, в госпитале за предместью Праги собирались раненые и сводились к лекарям. Несчастный случай в деревушке Неженка стал символом ушедшего война, когда пуля прошла навылет через плечо одного из воинов. Атмосфера здесь была дружественной, но все еще напряженной: мир неожиданно вернулся, и раненым приходилось жить в условиях чуда и обычая....
Звягин возился в люльке (на самом деле он ослаблял крепления сошек пулемета к коляске), не замечая, что сбилась нагрудная цельнометаллическая бляха в форме полумесяца, висящая на латунной цепочке. Бляха прикрывала кровавое пятно, а теперь оно открылось. Звягин, не замечая, продолжал возиться.
Вдруг он почуял неладное и напрягся. Офицер сглотнул — выстроить логическую цепь, очевидно, было несложно, тупых в СС не берут — и, резко повернувшись, прожег взглядом Вереста:
— Ваши документы, Витте!
— Что-то не так, господин штурмбаннфюрер? — сохраняя выдержку, надел на себя маску легкого удивления Павел.
— Документы, я сказал! — Рука майора снова потянулась к кобуре.
— Как вам угодно! — Верест левой рукой начал расстегивать китель, чтобы забраться во внутренний карман."
"Отставить внутренний карман! Как фокусник, он мгновенно вытащил из кобуры «парабеллум», вскинул ствол и выстрелил в упор! Пуля пробила глаз господину штурмбаннфюреру, вывернула часть затылочной кости, и он повалился плашмя, как фанерный лист.
— Леха, падай! — истошно заорал Павел, стаскивая со спины «МР-40».
Тот не был самоубийцей, даже азарт боя не давал забыть, что жизнь — одна. Лента закончилась, и он тоже покатился за мотоцикл, передергивая затвор автомата.
— Командир, мы живы еще? — прокричал Звягин, сверкая глазами. — А где же наши «резинщики»?
Вопрос был очень кстати, ведь они отстреливались из-за люльки наобум. Несколько тел уже валялись во дворе. Остальные рассредоточились — одни укрылись за грузовиками, другие залегли за горами мусора.
— Леха, прикрой! — гаркнул Павел и, чуть привстав, сунул руку в люльку.
