В раннем послевоенном мире, когда мирные дни еще казались неотъемлемой частью повседневной жизни, в госпитале за предместью Праги собирались раненые и сводились к лекарям. Несчастный случай в деревушке Неженка стал символом ушедшего война, когда пуля прошла навылет через плечо одного из воинов. Атмосфера здесь была дружественной, но все еще напряженной: мир неожиданно вернулся, и раненым приходилось жить в условиях чуда и обычая....
И все же основной фактор: рассогласованность действий. У немцев не было централизованного командования, в отличие от Красной армии. Пехота подчинялась штабу Сухопутных сил, люфтваффе — напрямую Герингу, ваффен СС — Гиммлеру. У танкистов было свое руководство, у флота — свое. Неразумно, но факт. Для движения родов войск требовалась директива «своего» командования. Последнее, как правило, сидело в Берлине. На начальном этапе войны, когда стремительно двигались на восток, с этим справлялись. Потом же это стало катастрофой, отнимало массу времени, влекло убийственные последствия.
— Вы нашли гауляйтера, герр генерал? Он отдал нужный приказ?
— Да, и это была наша последняя с ним встреча… — От внимания не укрылось, как непроизвольно сжались кулаки генерала. — Мне пришлось ждать его больше часа, его не было дома, он снова ездил на встречу к своей пассии…
«Стоп!» — сверкнуло в голове.
— К какой еще пассии? — взволнованно спросил Павел.
— Не люблю я этих сплетен, грязного белья… — брезгливо поводил носом генерал, — но об этом люди перешептывались у него за спиной… Дело в том, что Леманн не был образцом строгой морали. У него была семья, дети, жена, о которых он заботился, но это не мешало ему иметь любовниц и навещать их в свободную минуту. Это была часть его натуры, понимаете? Не знаю уж, как и когда он сошелся с этой особой, называющей себя баронессой, не могу сказать о ней ничего плохого, кроме того, что она несколько старше нашего гауляйтера…
— Имя! — потребовал Верест.
— Избавьте, — сморщился генерал. — Баронесса Луиза Шлессер, вдова, так сказать. Замок Мезель. Почему вы об этом спрашиваете меня — боевого генерала? Поговорите с его горничной, вытрясите из нее всю правду об этой особе…"
"— И снова здравствуйте, фрау Кирхнер, — с ядовитой улыбкой поздоровался Павел. — Присаживайтесь.
Горничная стала белой, как известка.
— Я не понимаю, — прошептала она. — Мы уже говорили…
— Вот змеюка страшная… — в сердцах процедил Сенцов. — Прав ты был, Репницкий, нельзя такую оставлять на свободе…
— Садитесь и не оправдывайтесь, — приказал Павел. — Теперь рассчитываем услышать от вас только правду и ничего, кроме правды.
