Макар вышел к нужному дому под мрачным небом. Улица была окружена тенями, словно волна густой темной дымки покрывала проезжую часть и скатывалась по стенам домов. Вдали слышались лишь чужие шаги и легкие стрекотания собаки - последнего обитателя этого заброшенного уголка города....
Алла плохо запомнила, как металась по квартире, пытаясь найти какое-нибудь лекарство, как высматривала из окон машину «Скорой помощи», как вместе с хмурым санитаром помогала идти Никите, губы которого стали даже не синего, а какого-то серого цвета. Но зато ощущение счастья, которое она испытала, поняв, что с ним все будет в порядке и больше Никита от нее никуда не денется, отпечаталось в ней, словно след на податливой земле, и Алла тут же окружила этот участок земли заборчиком, понаставила табличек: «Не трогать! Счастливое воспоминание!» Когда Никита повышал на нее голос или начинал в злобе брызгать слюной, она мысленно возвращалась к своему участку, рассматривала его, и это сразу же успокаивало ее.
Глядя, как его голова утопает в подушке, рассматривая его лицо, на котором застыла страдальческая гримаса, Алла испытывала умиротворение. Никита держался за ее руку, как ребенок, требовательно теребил ее пальцы, и жена отзывалась ласковым прикосновением: «Я здесь, здесь, я тебя не брошу». В то же время она ощущала, что самопожертвование будет излишним, и старалась ограничивать себя в проявлениях нежности.
"Богданова и думать забыла о Ксении Пестовой – она испытывала необъяснимую уверенность в том, что Пестова больше не представляет угрозы для ее семейного благополучия. Оно, как и Никита, теперь было полностью в руках самой Аллы.
Все семейство Шестаковых уже завтракало, когда в столовую вошел Макар Илюшин. Эльвира Леоновна переглянулась с детьми – вид у гостя был такой, словно он не спал всю ночь: светло-русые волосы взъерошены, глаза красные, и выглядит не на двадцать четыре года, а на все тридцать пять.
Отчасти предположение Шестаковой соответствовало истине: Илюшин оставался у Ксении Ильиничны до полуночи, хотя сам понимал, что роль сторожевого пса при ней довольно-таки нелепа. Но уехать раньше он не мог. Ксеня добросовестно повторила ему все, что рассказывала и раньше: у нее не было врагов, кроме Аллы Богдановой, она никому не переходила дорогу, ни с кем не ссорилась, и ей никто больше не угрожал.
– Ему не за что меня убивать, – четвертый раз повторила она, жалобно глядя на Илюшина. – Честное слово, не за что! Нам даже делить нечего: я жила в его квартире, зарплату тратила на хозяйство и свои нужды.
