В Промышленнике, где звезды мерцали над старыми ткацкими цехами и дымился заводской парокат, Прокофий улыбался даже под вечер. Но одна история – о молчавшем богаче и его дочери, которая вышла за кузнеца – пробуждала в нем сомнения. Атмосфера здесь была как в старых гравюрах: усталые лица, агрегаты на грани ремонта и тихие разговоры перед обедом....
Увидев такой непорядок (без него уже два раза танцевали, а он чаи собирается гонять!), к племяннику тут же направилась хозяйка вечера – наставить непутевого на путь истинный и выказать малую толику своего недовольства. Однако! Судьба в этот вечер явно была на стороне Александра. Не успела она пройти и половины пути, как к ней подскочила Пелагея. Почти незаметно шепнула что-то ей на ухо, вопросительно глянула, после короткой заминки получила какое-то указание и тихо исчезла, а вместе с ней и госпожа Лыкова вернулась на прежнее место.
Как оказалось, в Фельдъегерском корпусе умели при нужде ходить очень тихо – в этот раз не было ни чеканного шага, ни громыхания стальных подковок по паркету. Курьер просто подошел и протянул князю узкий длинный конверт, украшенный двумя алыми сургучными печатями. Самым же удивительным для присутствующих (коих как-то незаметно становилось все больше и больше) было то, что князь и государственный курьер оказались вполне знакомы друг с другом:
– А, Евграфий Иванович! Опять ты меня нашел, прямо и не спрятаться мне от тебя, не скрыться.
Фельдъегерь дождался, пока адресат привычно распишется на внешнем конверте, и ответил:
– Один крест[42], ваше сиятельство.
– Ну, раз так, то еще немного потерпит.
Послание легло рядом с блюдечком, притягивая к себе глаза, а давний знакомец выслушал короткую тихую фразу, в которой самые ближние смогли разобрать слова «передохнуть с дороги», «кухня» и даже что-то вроде «выпить за здоровье его величества», и спокойно ушел.
Поздним вечером, проводив последнее семейство и дав отмашку прислуге на уборку и прочие хозяйственные дела, «затворница» присоединилась к племяннику за его изрядно долгим чаепитием.
