В Промышленнике, где звезды мерцали над старыми ткацкими цехами и дымился заводской парокат, Прокофий улыбался даже под вечер. Но одна история – о молчавшем богаче и его дочери, которая вышла за кузнеца – пробуждала в нем сомнения. Атмосфера здесь была как в старых гравюрах: усталые лица, агрегаты на грани ремонта и тихие разговоры перед обедом....
На его вкус, играли актеры весьма и весьма посредственно, зато хлопали им очень даже горячо, и дело тут было совсем не в волшебной силе искусства. На таких вот «домашних» балах и сопутствующей им театральной самодеятельности юные аристократы и аристократки знакомились, общались друг с другом, случалось, что и влюблялись, конечно же первой, почти что детской любовью. Иногда даже получалось так, что со временем она перерастала во вполне зрелое чувство (или короткую интрижку, что бывало гораздо чаще). Два-три бала в год, семь-восемь сопутствующих им больших приемов – и лет так в шестнадцать-семнадцать титулованные юноши и девушки становились полноправными членами аристократического сообщества, со всеми полагающимися им навыками, умениями и даже устоявшимся кругом знакомств.
«И никто из них даже и не подумал грустить. А ведь повод есть, и немаленький – старому князю все хуже и хуже. К гостям не вышел, его вообще уже полмесяца никто не видел, а Зинаида Николаевна так непринужденно не понимает все намеки о состоянии здоровья папеньки, что поневоле задумаешься… Неужели все так плохо?»
Увидев направляющегося к ней мужа, хозяйка бала нежно ему улыбнулась, а молодой аристократ в очередной раз подавил желание протереть глаза.
– Князь, вы позволите спросить? Почему вы так странно смотрите на Феликса Феликсовича?
Когда юная еще княжна Юсупова сделала свой выбор, ее избраннику пришлось пережить немало. За его спиной шептались, неудачливые соперники провожали его угрюмо-ненавидящими взглядами, да и потом, слишком многие считали, что он недостоин такого сокровища, как первая красавица империи.
