— Есть, Емельян Иваныч! Разрешите идти выполнять? — спросил по-военному Женя.
Трое других за ним также вскочили и вытянулись. Беспрекословность приказа «явиться и доложить» подействовала на них как-то почти вдохновляюще. «За кого-то они меня приняли… — подумал Баграмов, — Э, да не все ли равно! Лишь бы делалось дело!»
— Выполняйте, ребята. И так уж давно запоздали с этим! — напутствовал их Баграмов, видя, как все они посветлели и ожили.
— Явился по вашему приказанию, Емельян Иваныч, — сказал, подойдя к нему тотчас же после обеда, Павлик Самохин.
— Я вас, Павлик, не звал, — с удивлением возразил Баграмов.
— Вы приказали завтра не позже ужина, а мы разобрались во всем сегодня, — шепнул Павлик.
— Значит, ты? Поздрявляю! — Баграмов пожал ему руку. — Садись. Так что возвращаться к тому вопросу, о котором мы с ними с утра говорили?
— Нет, что вы! Все решено, — сказал Павлик. — С этой позиции стало все ясно. Я просто явился вам доложить…
Емельян усмехнулся этому военному слову, которое, видимо, произвело на них сильное впечатление, и еще раз пожал его руку.
«Да, будет драка с Гладковым! — подумал он. — И хорошо! И отлично! И нужна настоящая драка, насмерть!»
При этой мысли Баграмов почувствовал себя совершенно здоровым и крепким.
Избитый после того, как немцы нашли его компас, и брошенный в гестаповский подвал, Иван Балашов несколько дней без сил валялся на земляном полу. В сознании жило представление лишь о двух противоположностях — смерть или свобода. Компромиссная формула «смерть или существование» не допускалась ни мыслью, ни сердцем. И вот все обрушилось. Кандалы и подвал без окон, наполненный обреченными…
Сюда, в подвал, в непроницаемый мрак, засадили коммунистов, политработников, евреев, тех, кто бежал из плена, или просто беспокойных людей, посмевших говорить вслух о неминуемой победе СССР над фашизмом.
Соседом Ивана здесь, на полу подвала, был, как его называли, Васька-матрос. Он успел бежать из какого-то лагеря и попался фашистской железнодорожной охране в то время, когда подкапывал рельс, чтобы забить под него найденную в лесу гранату. Уже пять раз его подвешивали за руки на столб и хлестали плетьми, добиваясь, чтобы он назвал сообщников. Наконец отступились. Теперь он ждал казни.
Васька, архангельский парень, называл себя «из Ломоносова рода», а свою национальность — помор.
— Русский же ты! — говорили товарищи по заключению
— Ну и что же, что русский! Русский, а только помор. Мы — особый народ. Помор — племя другое.
