Полковник милиции, посвятивший жизнь расследованию убийства отца, погибает при исполнении служебного долга. Но вместо смерти его сознание переносится в 1996 год — в эпоху лихих 90-х, разгула преступности и беззакония. Теперь герою предстоит изменить прошлое и спасти тех, кого он потерял.
— Во как, — я задумался. — Он под Слепым ходит?
— Нет, сам двигается, вместе с Гансом.
— А это ещё кто?
— То ли осетин, то ли грузин, — Вагон задумался. — Не в курсах, он не говорит. Ходит со своим ножиком, кинжалом целым… это его кинжал, отвечаю, не мой! Я его вообще в руках не держал!
А это уже интересно. Капля за каплей, но я узнаю всё больше и больше, а между всеми этими обрывками информации появляются связи.
— Та-а-ак, — я кивнул, мол, всё правильно, излагай дальше. — Привёз он его откуда-то?
— Не, самодел, в депо из клапана сделали. Но он им машет так, что аж свистит, — он хотел показать рукой, забыв про наручники Сан Саныч сразу напрягся.
— Понял, — махнул я рукой, успокаивая обоих, и пометил это себе в уме. — Ну и как ты спелся с блатным и этим Гансом… почему, кстати, Ганс-то?
— Так злой, как эсэсовец, — он нервно хихикнул и снова начал потеть. — Он этим своим ножиком…
— Всех порешил? А ты, выходит, соучастник. И помогал прятать тело внучки Захарова.
— Да я-то ни при чём, отвечаю! — вскричал он. — Прихожу, а они эту тётку уже хлопнули. Я им говорю, беспредел какой-то, я в это не вписывался, я не мокрушник, — принялся доказывать мне Вагон. — А Ганс говорит, что если вякну кому-нибудь, башку отрежет.
— Брешешь же, правильный ты наш, не вписывался он. Кто тогда тело прятал?
— Ганс, Китаец и Шпала, — он помотал головой. — Шпала этот, который длиннопетельный, а Китаец — толстый. И деда они же в речку бросали, и ещё там, других. Всё они… Я вообще ни при чем.
— Ага, рассказывай, как же, ты же у нас — святоша, — фыркнул я. — А эти Китаец и Шпала — шестёрки твои?
— Да пацаны с деревни, ходят за мной, в бригаду хотят к Боцману, который наш бугор. Мне-то они вообще не нужны, просто присматриваю за пацанами…
— А машина чья? Тойота, серая?
— Сёмы! Я на ней только ездил иногда… Да он сам по доверенности катается на ней, она вообще на кого-то другого записана.
— Ну и как ты с ними связался? Ты же универмаговский, у вас с блатными вечные тёрки. Ну? Отвечай на вопрос!
Я сделал вид, что не очень-то верю его россказням — пусть и дальше доказывает, не расслабляется.
— С Сёмой тогда в ментовке сидели, в обезьяннике, там и снюхались, — объяснял Вагон.
— А ты там что делал? — спросил я.
— Да мусора… кхм-кхм, — он торопливо закашлялся. — Милиционеры повязали с косяком, а косяк-то не мой, но они всё равно, оборзевшие, заломили и увезли. Ну…
Он снова сдержался, не стал приплетать привычные словечки про моих коллег.
— Так.
