Я стучал на застекленной железной двери подвала. Внутри тихо, словно затянувшаяся в тени паутина. Наконец глазок повернулся, и я показал кого-то своему лицом — дежурному. Он смотрел на меня из засекреченного проема, будто проверял мою легенду. Внутри было еще тише - скрип половицы под ногами, глухой стук шагов по лестнице вниз....
И извинились даже.
— Вот, видите, — он прижал пирожки к себе. — Поговорил и всё решил. Вот я за вас работаю, а это вы должны были искать.
— Вот если бы не вы все, — неодобрительно сказал отец. — Мы бы и мелочь приструнили, а так все силы на вас тратим, потому что вы без дела не сидите.
— Но ничего, Артур, — я потянул пса, а то он завидел на другой стороне улицу чужую собаку и заинтересовался ей. — Всему своё время.
— Вот и я про что, — Артур пожал плечами. — Погнал я, а то закроете ещё ни за что, как вы любите.
— Мы-то тебя закроем, а вот твои «коллеги», — я выделил слово интонацией, — действуют иначе, сам знаешь.
— А вот с этим я разберусь и сам. Бывайте.
Он сел в джип, протянул назад кулёк, оставив себе один пирожок, и они уехали. Меньше чем через минуту следом за ними проехал серый «Мицубиси Паджеро», наверняка с охраной Артура.
— Наглый, — тихо сказал я. — Тут все бандиты наглые.
— Любят языками почесать, — отец неодобрительно покачал головой.
— Парнишку жалко, — грустно сказала тётя Маша. Наш разговор она не слышала, говорила о своём. — Сидел там, в машине, светленький такой, худенький. У Артура свои дети есть, а этот у второй жены был, её собственный, уже взрослый почти.
В руке она держала купюру в 50 долларов, которую, едва разглядев, догадалась убрать сразу, чтобы никто не увидел. Что ж, по крайней мере, то, что Артур покупает у неё пирожки, даёт ей хоть какую-то защиту, её трогать боятся.
Она ушла, а мы с отцом стояли, доедая последние крошки.
— Хотел с тобой поговорить, — начал я, думая, с какой стороны зайти. — У тебя память хорошая, подскажи. Проходил ли по твоему ведомству некий Федюнин?
— Не помню такого, — отец задумался.
