На ней от руки, красными иероглифами было написано:
«Трудовой люд Японии!
Сама природа освободила тебя от гнета буржуев и аристократов! Их власть рассыпалась, она валяется на земле бесхозная. Подобрать ее должен народ.
Пролетарии, создавайте советы самоуправления! Вооружайтесь, чтобы защищать свою свободу!
Добьемся мы освобожденья своею собственной рукой!»
— Это писал коммунист, — со знанием дела сказал капитан. — В конце цитата из их главной песни «Интернационал». И что рассказывает пойманный кореец?
— Пока ничего. Молчит.
— Откуда вы знаете, если он молчит?
— Кореец давно бы раскололся. Нет, это точно японец, — уверенно сказал Сандаймэ. — Настоящий японец. Уже четыре часа терпит. Хотите взглянуть?
— Нет, — нахмурился Баба. — Мне такое видеть не положено. Я полицейский.
— Я хочу, — сказал Маса, потому что у него появилась нехорошая догадка.
Но капитан за ними все-таки потащился. То ли из любопытства, то ли из чувства долга. Правда, предупредил:
— Официально меня тут нет.
В дальнем краю парка, прямо на траве, были прямоугольником составлены ширмы, вероятно, вынесенные из разрушенных домов. Перед этим эфемерным, но нарядным сооружением прохаживался здоровяк в форменной черной куртке, но при этом в полосатых брюках и щегольских штиблетах на перламутровых кнопочках. Из-под закатанных рукавов виднелись жилистые предплечья, сплошь покрытые татуировками.
— Это мой вакагасира, — сказал Сандаймэ, а своих спутников представлять не стал.
Сразу было видно, что в «Хиномару-гуми» соблюдается строгая субординация. Даже второй человек в клане не ровня гостям, которых сопровождает сам оябун.
Широкая и круглая физиономия, обросшая тщательно подстриженной щетиной, и малюсенькие глазки в самом деле придавали франту сходство с этой ядовитой рыбиной.
— Ни звука, ояссан. Только кряхтит.
Без интереса скользнув взглядом по полицейскому, Фугу внимательно посмотрел на Масу, очевидно, не понимая, что это за человек.
— Покажи его господину Сибате.
Энергично поклонившись, вакагасира отодвинул одну из загородок.
На земле лежал по пояс раздетый человек, привязанный за ноги и за руки к четырем колышкам. Рядом на подставке было установлено зеркало. Оно сияло нестерпимым светом, отражая прямые солнечные лучи и направляя их на живот лежащего. Живот выглядел странно: был весь темный и шевелился.
Маса слышал про эту старинную пытку. Она называется «Спуск в колодец». На животе бобовой пастой пишут большой иероглиф «колодец», напоминающий решетку.
