Ну, заедало его, как всякого адекватного мужика, что жена карьеру делает, хоть все внутри сопротивлялось назвать это «карьерой», деньги зарабатывает, страшно произнести во сколько раз больше его, и семью содержит она! Она, а не он!"
"Заедало, что не споткнулась, не сдалась, не прибежала искать утешения и защиты — каяться и плакать, не дала ему возможность проявить мужскую снисходительность, поглаживая по головке, простительно журить:
— Я с самого начала знал, что у тебя ничего не выйдет, но решил, что ты должна попробовать!
И снисходительно думать: ничего, проживем и на мою зарплату, я теперь снова в доме хозяин.
Мужчина! И при этом не вспоминать, что его зарплаты хватит на два-три дня той жизни, к которой они уже привыкли!
И мучило, разъедая изнутри, то, что он и на самом деле талантливый врач, горбатясь, как вол на плантациях, получал стыдливые копейки. При этом пытается писать кандидатскую по ночам, его статьями, вырезанными из медицинских журналов, завален доверху ящик письменного стола, и идеи есть интересные и опыт, но ему не только не помогают, а всячески мешают защититься.
Вопрос — почему?
Ну, на такие глобальные размышления и психологические откровения с самим собой у него ни времени, ни сил не оставалось.
На работе он был авторитет, последняя инстанция, бог — его любили, уважали, побаивались, а для жены Степан стал пустым местом.
Никчемным мужичонкой.
Она не высказывала этого напрямую, не делала презрительных намеков и движений, но он это чувствовал всем нутром!
Нет денег — нет уважения!
Растреклятая жизнь!
Все это варилось, крутилось внутри него неосознанно, а порой вполне сознательно и разъедало кислотой, увеличивая пропасть между ними, превращая обоих в два железобетонно уверенных в своей правоте памятника.
Ни пяди врагу!
Иногда Степан вдруг смотрел на Надю, как она накрывает стол для ужина — так редко, как большой всенародный праздник, — следил за ее движениями, улыбкой, и на него снисходило просветление!
Господи! Что они делают друг с другом и со своими жизнями?!
Они же любили когда-то! Он любил бескомпромиссной юношеской любовью курносую кучерявую Надюшку-хохотушку!
Он же помнил, как они, сбежав с лекций, целовались в саду «Эрмитаж» на всех скамейках и хохотали, когда им попеняла за неприличное поведение замшелая старушка с собачкой.
