Вон его смена — спят все как убитые!
Один Степан мучался, крутился-вертелся, не мог остановить мысли: как и что сделали сегодня, все ли правильно, не ошибся ли он где, как лучше, эффективнее дальше работать, может… и по новому кругу! А еще…
В первый раз за свою работу спасателем он почувствовал потребность поговорить с кем-то, признаться, как ему тяжело и трудно.
Поговорить с человеком не из команды, умученной так же, как он, и проходящей те же трудности, а с кем-то вне их работы, из другого, мирного пространства.
В котором нет холода, и ветра, и стонов пострадавших, и трупов, запеленутых в полиэтиленовые мешки и сложенных под горой, потому что их не могут вывезти — в первую очередь раненые и потерпевшие, а вертолетов и для их эвакуации не хватает. Нет криков муэдзина и чужих гор, чужих огромных низких звезд, чужого сухого мороза, чужой, непонятной жизни.
Он не стал врать себе — ему до одури хотелось услышать Стаську, с ней поговорить!
Именно с ней!
Ну не звонить же родителям, в самом деле, — еще чего! или сестре с мужем — тем более Анька недавно родила, ей покой нужен. Да и не в этом дело! Она постарается понять, его родная сестричка, но не сможет почувствовать.
И охохошеньки, разумеется, не Вере!
Он мог до запятой угадать, что она скажет, позвони он ей:
«Бедный, совсем ты там замучился, устал! Ты приезжай сразу к нам, я твой пирог любимый испеку, отдохнешь, выспишься.
Ежик тебе привет передает, у него сегодня в школе…»
И подробно расскажет про школьную жизнь сына, а он будет думать, как бы скорее закончить разговор, не слушая и маясь несовпадением и полным равнодушием к ее словам.
Анька права — сразу чувствуешь себя грешным и виноватым во всем!
Ему не нужно сейчас никакой бабской жалостливости и обещания пригреть, накормить, и про Ваньку сейчас ему не нужно, и про Верину готовность обиходить мужика после трудов нелегких тихо и по-семейному!
«А что тебе нужно?!» — прикрикнул на себя мысленно Степан.
Понимание.
