В начале 1990-х годов шведско-российская компания «Валькирия» пропала при поиске легендарных сокровищ на Урале. Спустя десятилетия её архивные материалы о кладоискательстве попадают в руки современных аналитиков, разворачивая перед ними тайны прошлого и новые опасные приключения.
И Стратига на палубе точно не было – саженный бородатый старик оказался бы тут выше рубки…
Китайцы, если это были они, проявляли некоторую нерешительность: яхта то подходила почти вплотную к причалу, то отрабатывала назад, удалялась к фарватеру и опять прибивалась к берегу, словно подкрадывалась к музею Забытых Вещей. Между тем речное русло заволакивали сумерки, и только белая лестница еще светилась, а потом над перилами и вовсе зажгли цепочки маленьких китайских фонариков. Немного погодя свет вспыхнул и у парадного подъезда, отчего засада Сколота ушла в тень и словно прикрылась от всякого глаза. Важное лицо все еще раздумывало или ожидало кого-то, возможно Стратига, а скорее всего – темноты. Несчастная Дара в холле, должно быть, умирала от переживания и волнений, серые призраки, осмелев, уже высовывались на освещенные места, их стриженые или вовсе бритые головы иногда поблескивали на склоне берега, у лестницы. Охрана, по сути, взяла темный, без единого огонька в окнах, музей и причал в живое кольцо, и было не совсем понятно, чего так опасается китайский генсек – если, конечно, это был он, – террористов или чего-нибудь еще. В какой-то момент люди исчезли с палубы, а сама яхта отдрейфовала вниз по течению до конца парка, и возникло чувство, что она сейчас возьмет с места скорость и уйдет.
И в самом деле, ее двигатель оживился, на носу включили прожектор и началось поспешное причаливание. В этот миг над головой что-то неярко зарделось, и, выглянув, Сколот узрел сначала атлета, освещенного со спины, и только потом окна Стратига. Свет показался странным, отраженным, не электрическим – будто камин затопили или зажгли красноватый фонарь. Сколот хотел уже выбраться на карниз, к ногам каменного изваяния, однако в это время с яхты спустились два с виду совершенно одинаковых человека и довольно бодрым шагом устремились вверх. Однако его сейчас больше притягивало рдеющее окно жилища Стратига, и он особенно не присматривался, кто на лестнице.
Сколот знал: обида – удел изгоев, чувство недостойное и низменное, даже подлое, ибо сеет вражду и нелюбовь, предательство и неверие, однако все равно ощутил на губах ее горьковатый привкус. Третью неделю он обивал порог музея, дабы встретиться с вершителем судеб, и Дары ему упорно морочили голову, а тут на́ тебе, из Поднебесной примчался…
Если только был в Поднебесной! А то, может, с удочкой сидел на берегу и похихикивал, глядя, как лишенец рыщет по парку."
"Он сплюнул эту горечь, облизал пересохшие губы – не помогло.
