В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
Джерри Кембл негромко повествовал о своей семье — о домике в живописном районе городка Труро, о жене Сабрине, у которой в последние годы разгулялась астма, о 12-летнем сыне Ричарде, который в свои нежные годы перерос отца и не думает на этом останавливаться, что вызывает нешуточную тревогу родителей. Юзеф Маранц тоже разговорился. Он оказался уроженцем Варшавы, все детство провел на улице Васки Дунай (Узкий Дунай) в Старом городе, где традиционно селились евреи, и улица представляла собой сплошную вереницу синагог, мастерских, мелких лавочек и магазинов, которыми заправляли евреи.
— А я на Замковой жил, — вздохнул Ковальский. — В нашем квартале тоже много евреев было… Потом как-то пусто стало — евреев вывезли, а до поляков еще не добрались… Квартиры пустовали — каратели приезжали, грузовиками добро вывозили… Моих родителей тоже расстреляли и невесту Ганку… — Он сморщился, как от резкой зубной боли, машинально потряс пустую фляжку, отбросил.
— А вас за что в тюрьму посадили, фройлен? — спросил Джерри Кембл. — Вы же этническая немка? Фольксдойче, как у них говорят?
Девушка поежилась и обреченно вздохнула:
— Да. Меня зовут Тельма Файербах.
— Но вы же поддерживали национал-социалистов? — поинтересовался Кембл. — Все немцы их поддерживали. Ну, или почти все…
Девушка съежилась, ей хотелось провалиться еще глубже этого подземелья.
