В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
Эта молодая женщина, наглухо законспирированная, изображающая из себя фанатичную немку, четыре месяца оберегала его от разных неприятностей, подставляла сильное женское плечо, снабжала информацией, а он даже не представлял, с кем имеет дело…
— Наступает рассвет, господа и товарищи, — объявил он под шум дождя. — У нас нет обязательств друг перед другом, и мы вольны делать что хотим. Мы с Марией идем в Жолибож — есть там одно дело, после чего форсируем Вислу и уходим в советское расположение.
Таврин не сильно рисковал, называя вещи своими именами.
— Не знаю, что нас ждет в Жолибоже, — продолжал Иван, — но свою задачу мы выполним. Там в отдельных кварталах еще держатся повстанцы. В остальном городе их сопротивление практически сломлено, участники Сопротивления уничтожены или рассеяны.
Народ безмолвствовал. Дождь пошел на спад, небо светлело. Новый день принес звуки канонады на востоке. Хотя, возможно, это были раскаты грома.
— Если возьмете меня, я с вами, — глухо бросил Ковальский. — К черту этих политиков, верно? Пойду к своим, если они еще держатся.
— Берем, — кивнул Иван.
— Мой отряд разгромлен, — как-то неуверенно начал Юзеф. — Другие наши товарищи рассеяны по северным предместьям, пробиться в одиночку не смогу. Пойду в Жолибож — к парням майора Мостырского. Временно — с вами, договорились?
— А то, — улыбнулся Иван. — Люди, знающие город и умеющие воевать — на вес золота. Джерри, а ты куда?
— Я бы лучше в Корнуолл, — признался британский пилот.
— Так говоришь, словно не союзник, — упрекнул Таврин. — Впрочем, колхоз, как говорится, дело добровольное. Тельма, ау? — повернул он голову.
