В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
Очередь пропорола правый бок — сразу не убила, но и шансов не оставила. Бойцы мрачно смотрели, как их товарищ беспомощно шамкает ртом, выражая какую-то важную мысль. Хуже не бывает, когда человек умирает, находясь в сознании, — и при этом ясно отдает себе отчет, что умирает…
— Святой Иисус, помилуй и спаси, забери его душу… — забубнил Пшиговский, яростно крестясь. — Может, и к лучшему, что долго не мучился и нас не мучил… Вот, пся крев, нельзя так говорить!..
— Пан Пшиговский, кто его? — пробормотал Ложкин, моргая в темноту.
— Идем в штатском, вооружены, без отличительных знаков, — пояснил Ломакин, — значит, мы повстанцы, местные, кто еще…"
"— Снайперы-одиночки бродят по городу… — прошептал Пшиговский. — Здесь много фольксдойче — тех, кто за нацистов горой, много тех, кто ненавидит поляков — есть азербайджанские батальоны СС, украинцы с Галичины — эти вообще не могут равнодушно пройти мимо поляка… Есть мерзавцы из РОНА Бронислава Каминского, батальон «Дирлевангер», куда набирают всякую мразь, там до хрена фанатиков, которым нужно постоянно убивать… Святая Дева Мария, что нам делать с паном Зарембой, товарищ офицер? Мы не можем его здесь бросить…
— Однако придется это сделать, — вздохнул Ломакин.
Продолжались перебежки по ночному городу.
— Панове, панове… — бормотала худая, как штык, особа, обливаясь слезами, и тянула к мужчинам руки. Кинулась к Пшиговскому, каким-то странным образом опознав в нем соотечественника, что-то говорила, проглатывая слова.
Пшиговский догнал группу, когда они свернули за угол барака. Под ногами хрустели стекла, пахло гарью.
— Они из местечка Топель бегут, товарищ капитан… Это в трех кварталах, туда, — махнул он рукой.
