В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
Кто-то швырнул гранату — она взорвалась, не долетев до ямы. Затеялась яростная перебранка — какой придурок кинул, своих же посечет!
— Товарищ капитан, что делать? — спросил, подползая, Замятин. — Взяли нас на арапа, падлы, хана нам… Вы только скажите, товарищ капитан, мы до последнего отбиваться будем…
— Не стрелять… — выдавил Ломакин. — Пока не стрелять… Мне от ваших трупов, сержант, никакого навара…
Где он допустил эту глупую ошибку? Почему потянул резину?
Дом окружили в течение минуты.
— Товарищ капитан… — подтягиваясь на локтях, сдавленно прошептал Ложкин. — Я рацию выронил с перепуга, она в яме осталась…
Потерю Ложкина, похоже, нашли, далеко не скатилась — зацепилась за что-то лямка вещмешка. Послышались возбужденные вопли, посыпалась земля, кто-то выволок радиостанцию на поверхность.
— Герр лейтенант, да это рация! — завибрировал взволнованный голос. — Лазутчики под домом, жиды краснопузые, мать их за ногу! Это точно красные, матерились, как и мы!
— Солдаты, не стрелять! — прогремел командирский голос. — Выкурим этих тварей, живыми возьмем!
— Да хрен они меня возьмут живым!.. — Замятин так заскрипел зубами, что, кажется, сломал один.
— Держите, козлы! — заорал сержант, выпуская очередь. Куда он мог попасть? Только в склон, с которого осыпалась очередная порция земли.
— Товарищ капитан, сюда ползите… — вдруг зашипел Ложкин. Он рылся в дальнем краю воронки.
Сержант трудился, как землеройка, расшвыривал землю, разламывал створ какого-то люка — и вдруг начал пропадать! Сначала исчезла голова, потом в неведомую бездну погрузились плечи, часть груди. Надежда — как ее не хватало в этот непростой момент! Пан Пшиговский, отталкивая Замятина, пополз к Ложкину, получил пяткой по плечу, но не утратил пыл.
