В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
Я и слов-то таких не знал… Тот самый особист меня и допрашивал — Кальман Борис Яковлевич, как сейчас эту гниду помню. Рослый такой, весельчак, член ВКП(б) с 33-го года… Еще смеялся, гад, на допросе: ну что, Николай Петрович, не передумал вступать в партию? Потом сообщил эдак доверительно: мол, все в его власти, снимаем обвинения за отсутствием состава преступления, валишь из Подмосковья, к чертовой матери, и чтобы близко не подходил к Анастасии Федоровне своей разлюбезной. А прямо завтра — заявление о разводе на стол в загсе — мол, я прослежу… Этого гада через полгода, кстати, тоже арестовали и на Колыму отправили — далекие окраины осваивать.
— Так вы не идейный, — усмехнулся Венцель. — Отомстить решили?
— И это тоже, — согласился Шитов. — Почему это не идейный, герр гауптман? — спохватился он. — На дух не выносить большевистскую власть — чем плоха идея?
— Идея, вы правы, достойная, — сухо засмеялся Венцель.
Дорожка раздваивалась влево и вправо, упираясь в забор. Направо — охраняемые подвалы бывшего банка. С обратной стороны — ничего, кроме парочки разрушенных многоэтажек. Справа от тропы — забор, слева груды битого камня, зияющий проход в помещения первого этажа — без окон, без дверей. Людей здесь не было. Сзади тоже никого, сквер пуст, активность у казематов заслоняла неработающая трансформаторная будка.
— Здесь ближе, господин Шитов."
"— Да все в поря… — И Шитов икнул, когда доселе мирный собеседник вдруг резко шагнул назад, повернулся одновременно с выпадом ножа! Тонкое лезвие вошло в живот, и грубая сила потащила Шитова с тропы в развалины. Он не мог сопротивляться, только пучил глаза и беззвучно шлепал губами.
