В атмосфере неистового хаоса битвы наступает эпоха новой войны, когда немецкие солдаты в белых штормовках и красных капюшонах безропотно отступают под проклятыми советскими автоматами. Кровь заливает лица, каждый шаг становится тяжелым испытанием надежд на выживание в этой безумной мясорубке войны....
На одной из крышек лежала ложка и вполне увесистый кусок серого хлеба. Надзиратель без выражения глянул на арестанта, запер «калитку» и убрался.
— Живут же люди… — с завистью протянул Януш, — за что, интересно, тебе такая честь?
— Привилегированный слой населения, — похвастался Иван и забрал доставленную еду.
Полковник Ритхофен, похоже, проникся заманчивым предложением. А может, не определился, но решил на всякий случай не жечь мосты. В одной миске было что-то вроде супа с чем-то вроде мяса, в другой — жидкая овсяная каша с худенькой сосиской.
— Держи, приятель…
Краюха бодро запрыгала в нужном направлении. Януш поймал ее, как вратарь лихо закрученный мяч, с благодарностью посмотрел на Ивана и удалился в темноту, откуда мгновенно донеслось чавканье. Людей в тюрьме кормили редко, а если что-то приносили, то вместо мяса были черви.
Этой ночью в городе было сравнительно тихо. Лишь иногда вздрагивали стены от отдаленных разрывов, да еще противный зудящий, то затихающий, то нарастающий звук — словно работала с перерывами стоматологическая бормашина. Над городом кружила авиация — поди, разберись, чья.
Иногда он просыпался — словно что-то било по темечку. Бредовые кошмары врывались в жизнь, затейливо с ней переплетались. По коридору блуждали какие-то светящиеся звери, рычали, грызлись друг с дружкой. Вытряхивая сон из головы, он убеждался, что все тихо, и снова забывался. Иногда перекликались надзиратели, стонали и катались в бреду обитатели клеток.
