Автор
В полдень Лыков вышел на крылечко, где Благов уже ждал его в кабинете. Темное небо казалось сплющенным бликом приближающейся войны, а стук колокола – сигналом к решительной авантюре. В этот день он узнает, что стал невольным свидетелем событий, которые будут вписаны в историю Пули с Кавказа....
Что-то вроде молитвы-речитатива, хотя в строгом смысле это не молитва. Суфии за сотни лет превратили зикр в сложный ритуал, от которого человек впадает в религиозный экстаз. Подобное есть, кстати, у ваших хлыстов, и называется «радения». Так вот, в тарикате Кадирия зикр исполняется громко. И этим напоминает русским генералам речитатив мюридов Шамиля. Те всегда перед тем, как напасть, затягивали «Ла-ильлахаиль-алла!». Шамиля давно уже нет, а страх перед его боевым кличем у генералов остался. Тарикат Накшбандия-Хваджаган – самый опасный на Кавказе, самый враждебный нам.
– Не может быть! – возразил Таубе. – Из-за того лишь, что верующие громко поминают имя Аллаха, их записали в противники режима? Наверняка имеются другие причины, более важные.
– Клянусь вам, господин подполковник, что главная причина в этом.
– Хорошо. Мы вернёмся к этому разговору, когда возвратимся из похода. А пока скажите, какие у вас отношения с капитаном Ильиным?
– Служебные.
– Как они складываются? Только, пожалуйста, честно, Иса Бечирович.
– Если честно, то я считаю, что капитан Ильин не на месте. Он не только не пытается скрывать свою неприязнь ко всем горцам, но чуть ли не рисуется ею. Как можно при этом успешно исполнять свои обязанности? Люди всё замечают, платят той же монетой.
– Я вас прошу, Иса Бечирович, потерпеть недостатки капитана на время похода. Мы его уже не переделаем, а состав отряда утверждён и изменению не подлежит. Если честно, я тоже считаю, что Андрею Анатольевичу лучше уехать с Кавказа.
