— Хорошо… Это имеет отношение к твоему будущему мужу, но дети-то тут при чем?
Девушка помолчала и недоверчиво покосилась на меня, оценивая, стоит ли доверять мне свои тайны.
— Фергюс уважает вас.
— Я тоже люблю его и знаю с давних пор. Тогда он был совсем юным, — я все равно не очень понимала смысла в таком длинном предисловии. К чему эти недомолвки?
Внезапно Марсали вздохнула с облегчением и села на табурете свободнее, не горбясь.
— Значит, вы знаете тайну его рождения?
Теперь мне было ясно, отчего она была так напряжена.
— Ты о том парижском борделе? Ну конечно. Он говорил тебе об этом?
Девушка кивнула и гордо заявила:
— Да, на прошлый Новый год. Давно уж.
«В пятнадцать лет один год — это очень длинный период времени», — подумала я.
— Он рассказал мне это, когда я призналась ему в любви. — Марсали говорила глухо и смотрела в пол, слегка розовея. — Фергюс сказал тогда, что моя любовь взаимна, но наш брак невозможен, что мама не позволит ему взять меня в жены. Я тогда удивилась и сказала, что нет ничего страшного в том, что он француз, а я шотландка, а то, что у него нет руки, тоже не является препятствием — вон как матушка любит одноногого мистера Муррея. Фергюс ответил, что я не знаю всего, и рассказал мне о борделе, сказал, что обчищал карманы зевак, пока отец не забрал его к себе на службу.
В поднятых глазах засветилось удивление.
— Он-то думал напугать меня, но нет. Я не боялась этого, хотя он считал, что я не захочу его видеть, хотел даже уйти. Глупышка.
Марсали поправила волосы и встретилась со мной взглядом.
— Кабы вы не вспомнили, я бы об этом не говорила — здесь и так все ясно: я люблю его, и делу конец. Меня волнует другое. Фергюс говорит, что он сведущ в этом деле и что мне понравится, со второго раза так точно. Но мама не согласна с ним и говорит противоположное.
— Что же она говорит? — не унималась я.
— Мы немного говорили об этих вещах, — протянула она. — Когда я сказала, что люблю Фергюса, она запугала меня страшными рассказами, мол, он сделает с тобой невесть что, потому как родился в борделе и знает все штучки, шлюхи порассказали ему, и… мать его тоже шлюха.
Марсали залилась краской стыда и уцепилась за юбку. Окно каюты было прикрыто неплотно, и морской ветер играл ее светлыми волосами, так живо напомнившими мне волосы Лаогеры.
— Мама рассказала мне о женских вещах, когда у меня начались выделения. Она говорит, что это удел дочерей Евы, что мы искупаем ее проклятие и нужно смириться с таким положением. Зачитала мне строки из Святого Письма, где святой Павел называет женщин порочными, грязными и греховными. Мама говорит, что именно поэтому мы должны носить бремя и рожать в муках. Если бы не Евин грех, ничего бы не было…
— Как-то я не особо раздумывала о словах святого.