Тебе известно, куда они ведут?
Я попыталась сдержать себя, чтобы меньше чувствовать его жгучее прикосновение к запястью. Недаром мистер Уиллоби придавал такое значение науке воздействия на различные точки на теле человека.
— Ну да. Говорят, что они ведут в ад.
Я сделала попытку высвободить свою ладонь из лапищи Джейми, но мне это не удалось: удерживая меня, он смотрел, как Фергюс смешит Марсали, щекоча пером альбатроса у ней под подбородком.
— Ты права, англичаночка. Я ведь хотел, чтобы Марсали хорошенько подумала, нужен ли ей французишка, да и вообще — хочет она замуж или нет. Все еще можно отмотать назад, пока не поздно. А что в итоге? Желая поступить как лучше, я получил только то, что лежу ночами без сна, гоня мысли о тебе и слыша, как Фергюс хочет Марсали. А с утра я должен краснеть при виде матросских ухмылок, которые они прячут в бороды!
Поскольку мимо как раз проходил юнга Мейтленд и хотя у него не было бороды, бедняга представлял сейчас всю команду, ему-то Джейми и послал испепеляющий взгляд, заставивший мальца бежать что есть духу.
— Погоди, что ты хочешь этим сказать? Что значит «слыша»? Как ты можешь слышать, если человек не возится и не стонет?
Мой вопрос смутил шотландца.
— Ну… — протянул Джейми. — Как бы тебе объяснить, чтобы ты поняла? — Нос его покраснел от резкого ветра. Или не только от него? — Ты можешь приблизительно представить, что делают мужчины в тюрьме, когда им хочется любить женщину?
— Да уж представляю, — бросила я.
Интересно начался наш разговор об Ардсмьюире. Что-то я не особо чувствовала интерес к этому деликатному моменту жизни узников.
— Могу догадаться, что ты вообразила. Но отчасти ты права: заключенные, желающие женщину, должны выбирать, спать ли им друг с другом, удовлетворять свои потребности самим либо сойти с ума.
Он прервал излияния и посмотрел в морскую даль, затем покосился на меня.
— Англичаночка, как ты считаешь, я сумасшедший?
— Преимущественно нет, но вообще да, — призналась я.
Джейми издал короткий смешок, похожий на фырканье, и погасил улыбку.
— Я думал, что есть граница человеческого терпения, за которой начинается безумие. Временами мне казалось, что это лучшее, что могло произойти со мной в тюрьме. Содомитом я не стал, да ты уже, верно, догадалась.
— Представляю, каково же тебе было.
