После получения записки от Ивана о его возвращении героиня испытывает сильное потрясение. Неизвестно, как это событие повлияет на её жизнь и отношения с человеком, который долгое время был неясен. Возникает напряжение вокруг неожиданного появления и непредсказуемых последствий.
Теперь уже не пронесет, как двенадцать лет назад. Видимо, судьба решила расставить точки… Впрочем, и я не вынесу той неопределенности, которая возникла за последний месяц. Одно неосторожное слово, взгляд — и я сорвусь. Не важно чье это будет слово, чей взгляд. Сейчас необходимо сдержаться, не утратить контроль над собой.
Внутренне собралась, сосредоточилась. Бросилась в атаку, стараясь выглядеть вежливой и спокойной:
— Почему тебя интересует мой сын?
Иван пристально посмотрел мне в лицо. Я даже зажмурилась — так переливался серо-синий перламутр его глаз.
— Потому, что он и мой сын тоже.
Ответ прозвучал довольно сухо и враждебно. Подобной прямоты я не ожидала. Предполагала дипломатические хитросплетения вокруг мучительной темы. Иван же брал быка за рога. Выходит, он знает? Интересно, откуда? Неужели Лидуся нарушила все свои страшные клятвы? Нет, надо отпираться. Димка — сын Широкова. У него так и в метрике записано. Кто, кроме меня, может точно знать, от кого я родила? Ничего Иван не докажет.
Пока я лихорадочно соображала, какие доказательства предъявить, Иван внимательно за мной наблюдал. И, кажется, посмеивался в душе. Неожиданно фыркнул:
— Не вздумай отпираться. Не прокатит.
Я покосилась на него. С какой это радости он вдруг развеселился? Тем не менее, заготовленную речь произносить не стала. Знала его хорошо. Раз так уверен, значит, самые убедительные аргументы его не прошибут.
— Ладно. Пусть так. Но Димка пятнадцать лет прожил с мыслью, что он — сын Широкова. Даже помнит его. Димка такой нервотрепки не заслужил. Зачем его баламутить? Зачем отбирать память об отце?
— Об алкоголике, — безжалостно поправил меня Иван. И вдруг вскипел:
— А я, значит, это заслужил?!
Всю его веселость, как корова языком слизнула. Или веселость была показная? Он с грохотом отодвинул от себя чашку. Вскочил. Сунув руки в карманы, мерил комнату широкими шагами, зло поглядывал на меня.
Я помнила Ивана другим. Уверенным в себе. Немногословным. В минуты бешенства его речь становилась ленивой, с обыденными, будничными интонациями. А тут… Он просто бушевал. Извергался вулканом. Димка растет без отца! Сам Иван много лет кочует по жизни без семьи и пристанища, в то время, как у него такой замечательный сын! И все из-за моей фанаберии! Он так и выразился: «фанаберии», при этом презрительно передернув плечом. Если бы даже очень хотелось, мне все равно не удалось бы вставить ни слова — такой могучий поток «горячей лавы» на меня выплеснулся.
