После получения записки от Ивана о его возвращении героиня испытывает сильное потрясение. Неизвестно, как это событие повлияет на её жизнь и отношения с человеком, который долгое время был неясен. Возникает напряжение вокруг неожиданного появления и непредсказуемых последствий.
Стирает она, что ли? Я вошла. Заглянула в ванную. Так и есть. Стирает.
— Проходи в комнату. Я сейчас.
Лидуся сдула со лба влажное колечко темных волос. Руки по локоть в мыльной пене. Лицо в бисеринках пота. Но ни руки, ни лицо вытирать она не стала, снова занялась стиркой. Предупредила, чтоб я туфли не снимала. У них, дескать, грязно. И по полу дует.
Какие тут туфли?! Я только заглянула в большую комнату и сразу лишилась способности шевелиться. Вообще. Язык присох к гортани. Такого предательства от Лидуси не ждала. И ведь как чувствовала!
— Наконец-то, — сказал Иван.
Он сидел за столом. Пил чай с вареньем. Не улыбался. Но, кажется, и не злился. Такой знакомый… До мельчайшей черточки… И такой чужой…
— Не стой столбом, проходи, — он протянул руку к серванту и, не вставая с места, достал еще одну чашку. Для меня, наверное. Я перевела дух. Кто бы мог подумать, что Лидуся столь коварна?! И что мне теперь делать? Сбежать? Извиниться и уйти под благовидным предлогом. Можно даже без предлога. Нет, сбежать — это как-то по-детски. Сесть рядом и спокойно пить чай? Да я подавлюсь первым же глотком.
Иван не стал дожидаться, пока хоть какое-нибудь решение созреет в моей голове. Спокойно поднялся, подошел, приобнял за талию. Меня в жар кинуло от одного его прикосновения. Он не заметил. Повлек к столу, по дороге терпеливо объясняя:
— Стесняться не нужно. Ты здесь свой человек. Мы в некоторой степени даже родственники.
Я вздохнула поглубже и с вызовом спросила:
— А кто тебе сказал, что я стесняюсь?
— Сам вижу, — отозвался он, усаживая меня на стул. Сел напротив. Подперев щеку рукой, долго вглядывался. Словно искал в моем лице что-то очень нужное для себя. Наконец рассмотрел. Со вздохом сказал:
— Долго же ты ко мне шла.
Он наливал мне чаю. Покрепче. Еще помнил такие мелочи. Я разглядывала рисунок на скатерти — крупные золотистые и сиреневые цветы, — собиралась с мыслями. Долго, говорит, шла? Он этого не знает. Да и не может знать. Я шла к нему всю свою жизнь. Но не преодолела и половину пути. Страх — сильное чувство. Иногда он бывает даже сильней любви.
— Ты с каким вареньем любишь?
— Я спрашиваю: с каким вареньем ты любишь пить чай? И не волнуйся ты так. Никто тебя здесь не съест. Нам давно надо поговорить. Вот и все.
Спросила его и тот час же подумала — сейчас скажет: «О нас». В памяти моментально всплыл недавний разговор с Котовым. Неужели все мужики одним миром мазаны?
О Димке. Вот. Вот оно. То, чего я так боялась.
