Щекотались, возились, визжали маленькими поросятами. Наконец, задыхаясь, шлепнулись друг против друга.
— Хорошо, — я перевела дух, отплевываясь от травы, попавшей в рот. — Хорошо. Признаюсь. Влюбилась.
— А я и знала, — до ушей заулыбалась Лидуся.
— Ну, если ты все знаешь, — съехидничала я, — тогда сообщи мне, в кого я влюбилась? А то для меня это тайна, покрытая мраком.
— А правда, в кого? — задумалась Лидуся.
Она еще долго перебирала знакомых мальчишек. Выслушивала мои едкие замечания по поводу их внешности, ума или характера, от восторга болтала в воздухе ногами. И только одно единственное имя не пришло ей в голову. Имя ее брата.
Димка смотрел телевизор. Весь скрючился. Ноги выше головы, на животе — тарелка с печеньем. Знал, что мне не нравится подобная расхлябанность. Знал и делал назло. Всего за несколько дней мой сын неузнаваемо изменился. Нормальный, веселый и порывистый мальчик превратился в злого, дерганного подростка. Неужели так среагировал на мою взвинченность?
— Дима! Сядь правильно. Иначе заработаешь горб.
Димка ничего не ответил. Скорчился еще больше. Я смотрела на него и заводилась. Только замечаний больше не делала. По школьному опыту знаю — бесполезно. До откровенной грубости за эти четыре дня Димка пока не докатился. Молчал. Не хотел общаться. Но, кажется, именно к этому все идет. Грубости и хамства от него я не перенесу. Все эти годы сын, — ласковый, покладистый, — был светом в окошке, самым важным для меня человеком. Ради Димки пришлось отказаться от всей прошлой жизни, от самой себя. Потерять его — значит потерять все. Вот и молчу. Жду, когда у него накипит. Может, выкричится, выплеснется и мир между нами восстановится?
Заверещал телефон. Это Лидуся позвонила. Обычно она набирала наш номер по понедельникам и средам. А по субботам приходила в гости. Но сегодня, если мне память не изменяет, четверг?
— Катюсик! У тебя ведь завтра только два урока?
— Значит, время есть. Приходи сейчас ко мне.
Я чуть было не поинтересовалась: «Для чего?» Хорошо, вовремя остановилась. Не успела обидеть человека. И так всю жизнь, сама того не замечая, обижала.
К Лидусе не ходила давным-давно. Это, потому что тетя Маша сердилась. Не могла простить мне вынужденного притворства перед Димкой. Ей хотелось слышать от меня «мама», а от Димки «бабушка». Но я до сих пор не считала возможным ворошить старые грехи. У меня нестерпимо болела душа, все существо мое корчилось, когда я заглядывала к Лукиным.
