Как будто мы оставались на берегу, а она медленно уплывала, уплывала в туманные дали. Для задушевных разговоров и честных признаний существовали бабушка и Лидуся. На крайний случай — Никита. Но не мама. Сейчас мне не хотелось делиться своей болью ни с бабушкой, ни с Лидусей. Про маму и говорить не стоит.
Я ушла в ванную и закрылась там. Это единственное место дома, где можно побыть в одиночестве. В ванной долго смотрелась в зеркало, не замечая собственного отражения. Наступил момент, когда стало ясно: я хочу еще одного поцелуя от Ивана в темном подъезде.
— Ну ты и дрянь! — сказала вслух самой себе и отвернулась от зеркала. Неприятно было видеть свои пламенеющие щеки.
— Ты просто маленькая распутная пакость!
Но сколько бы я ни твердила гадости о самой себе, вернуться к прежней, чистой и ясной жизни не получалось. Иногда гасить в душе раздражение не хватало сил. Внезапно отказалась отмечать свой день рождения. Никаких объяснений по этому поводу не давала. Крысилась. Друзья и знакомые теперь старались обходить меня стороной. За глаза называли «сибирской язвой». Из-за того, что язык у меня вдруг оказался весьма острым и ядовитым.
— Знаешь, что? — сказала как-то Лидуся, по-видимому, не собиравшаяся больше терпеть перепады моего настроения. — Я думаю, ты просто влюбилась. И должна в этом честно себе признаться, а не изводить окружающих.
Мы валялись на травке в овраге. Возле их погреба для картошки. Почти каждый день ходили туда. Надевали купальники и шли в овраг. Там быстренько обливали друг друга желто-коричневой водой из Чертановки. И по несколько часов загорали, лениво переговариваясь время от времени.
— Угу, — промычала я в траву, даже не подняв головы. Откровенничать не хотелось. И причин тому было множество.
Лидуся повернулась ко мне лицом. Сорвала горсть травы и неторопливо посыпала ею мою голову. Вместо пепла, надо полагать. Совсем недавно я читала в одной книге, что на Востоке женщины в знак горя посыпали свою голову пеплом. Меня это так поразило! Я не преминула поделиться с подружкой. И теперь за неимением пепла она посыпала мою голову травкой.
— Влюбилась, влюбилась, — поддразнила Лидуся. — И невзаимно, между прочим. Поэтому ты так бесишься.
— Угу, — опять промычала я. Пусть Лидуся думает себе, что хочет. Правды я ей все равно не открою. Слишком стыдно.
— Ох, Катюсик, до чего же ты скрытная!
Она вскочила и с криком: «Признавайся!» — повалилась на меня. Мы покатились по склону, барахтаясь и кувыркаясь.
