Автор
Сновидения с редкими радужными красками проникают во мне. Меня охреневает эта пестрота, и я мечусь по ним — от игривых глаз до губных лалок на невероятно сладких и смеющихся устах. В реальности же все так и остается на уровне прикосновений. Но зато во мне горит надежда: может, в будущей жизни будет пострашнее?...
Вокруг — полный шумовой бедлам, Крис, когда-то впечатлившись форсажами и Дизелем в частности, изначально делал осбатновку аутентичной. То есть, все ярко, огромное здание полуразрушенного завода освещено всем, чем можно, моторы рычат, музыка орет, девки полуголые прыгают, парни изо всех сил делают вид, что круче них только яйца. Помню, как поначалу впечатлился всем этим дерьмом, казалось невероятно крутым вот так вот стоять в кругу почитателей, сдержанно и с важностью цедя слова через зубы и кайфуя от собственной значимости.
Но потом мне это все, как, впрочем, и остальное, что поначалу увлекало и казалось крутым, надоело.
И в последние месяцы я сюда чисто по привычке приезжал.
И вот впервые за столько времени что-то взбудоражило, и на тебе… Впустую… Не судьба впечатлить Радужку своими навыками драйвера. И чего теперь делать? Опять, как дураку, серенады ей петь под окнами? Получать по роже цветами? Все это уже было. И теперь скучно.
Но в уныние впасть не успеваю, потому что среди толпы вижу ярко сверкнувшую в свете фар разноцветную шевелюру.
Тут же встаю в стойку, словно вышколенный сеттер, как еще только лапу не подбираю под себя, непонятно.
Радужка стоит метрах в пятидесяти, как всегда в черном, но какое это черное! Блять!"
"Кожаные штанишки в облипку! Ничего не скрывают, каждый сладкий изгиб подчеркивают! А у нее есть, что подчеркнуть!
Привычные говнодавчики и косуха словно с чужого мужского плеча.
Это чего за разврат? Куда длинный хмырь смотрит? Его сеструха в таком прикиде тут гуляет, а он чего, подушку там, что ли, давит?
Явно, если б знал, хер бы ее отпустил куда!
Белизна кожи гладкого впалого животика, контрастная с чернотой косухи, ослепляет, словно прожектор.
Делаю шаг в ее сторону, не контролируя себя совершенно, и только затем, опомнившись, ловлю себя на этом полудвижении. Торможу, скалясь в улыбке. Ее я убрать никак не могу.
Пришла! Пришла все же!
Вечер перестает быть томным!
Теперь погоняем!
— Сомик, а Сомик… — гнусавый, как это бывает, если операция на носу прошла неудачно, голос девчонки, отирающейся рядом, разбивает волшебство момента и мое торжество, — возьми меня, а? Так нравится, как ты гоянешь… Так сексуально…
Она тянет гласные, облизывает свисток, явно на все намекая, но я не намекаюсь. Похер на нее.
