Оглушив веселым визгом.
И я в момент забываю о своих домыслах, погружаясь в наше беззаботное, голое, животное счастье. Которого у меня никогда и ни с кем не было. И, надеюсь, у нее тоже.
Вечером воскресенья я отвожу Ленку домой, договорившись, что завтра ее с универа заберу, и мы реально куда-нибудь сходим посидим, жадно целую в машине, шлепаю на прощание по попке. Разглядывая длинноногую фигурку, показательно наклонившуюся у самых дверей подъезда, типа застегнуть ремешок на обуви, а на самом деле, лишний раз подразнить меня своей упругой, тысячу раз за эти выходные зацелованной мною жопкой, я пропускаю сообщение.
Дверь подъезда захлопывается, я перевожу взгляд на экран.
Сухой дает отбой по проекту. Сложности на севере. Нужен я. Нужен Ремнев.
Я пытаюсь читать краткие инструкции, пересматриваю ссыль в облаке, где лежат нужные документы. И прикидываю сроки.
Вылет сегодня. Даже билеты заказаны, у Сухого оперативно работают люди.
И я оперативно работаю.
Я перевожу взгляд на закрывшуюся дверь подъезда. Сжимаю телефон непроизвольно, чуть ли не до хруста.
И чувствую почему-то горечь во рту.
Перемешанную с остаточной сладостью ее губ.
— Ленка! Ле-на! Ты заснула, что ли?
Голос Машки звучит резко, я даже вздрагиваю. Дергаю плечом, смотрю на нее поверх солнечных очков.
— Ты заснула, что ли? Глянь, Вадик идет!
Машка возбужденно подпрыгивает на шезлонге, поправляет лямки купальника. Я пожимаю плечами и валюсь обратно. Плевать. На всех. И, особенно, на доставучего Вадика.
— Лен! Да ты хоть повернись!
— Нахера? Если тебе надо, говори с ним. Мне не надо.
— Заткнись. Волосы отросли, смотрю?
После этого Машка затыкается, только губы дует. А я отворачиваюсь, размышляя, что, может, и не стоило мне ее прощать? Как говорится, единожды предавший…
Но эти два с половиной месяца жаркого не по-нашему лета мне было херово. Очень. Так, что даже измотанная сверхурочной работой Полька заметила, что со мной не так что-то. Правда, разговора у нас не получилось, но выводы я сделала. Решила вернуться в нормальную жизнь. И виноватящаяся Машка оказалась кстати.
Я сдерживаю вздох и внезапные слезы. Злюсь на себя. Потому что овца. И веду себя, как овца. Только тупые овцы жалеют о том, чего никогда бы не случилось.
Переживают. Волнуются. В голове постоянно перематывают кадры того, что им, овцам, казалось счастьем. А в реальности… Ну, для меня это было счастьем.
В голове моей, проклятой тупой башке слезливой овцы, опять бегут кадры счастливой недореальности.
