Автор
В столовой неприятный тост: мясо без морковки и соленые огурцы. Невестка пытается извлечь хоть какое-то удовольствие из ситуации, но ей не удаётся скрыть грусть. Выходя на улицу, я вспоминаю заказанный салат — не тот, который ожидала невестка, а Московский, чего и сказать неловко. Маркус, внук, предлагает попробовать что-нибудь ещё, но это не Оливье. Кровь бы хлынула...
Бедная девочка хочет проверить сообщения от Коли, а может даже решилась набрать его сама. Что ж, пускай. Хотя я сама, на месте Оли, промариновала бы мужа подольше. И сейчас в очередной раз жалею, что не сделала этого в свое время. Когда еще был не поздно.
Тогда может и не было бы ничего. Стас не расслабился бы так сильно, зная, что его тыл надежно прикрыт мною. А потом бы не потерял разум от мысли, что рядом не сильная, бойкая, всегда знающая, что делать Рита, а женщина, которая может и плакать, и болеть, и даже уйти однажды. Ну и не пытался бы в минуту слабости доказать себе, что он мужик. Потому что пустые сплетни с друзьями, истерики, которые он закатывал мне, и измена с секретаршей не делают моего мужа мужиком, хотя он, уверена, думает иначе.
Мне грустно, от того, что я все это понимаю. Это значит, что я настолько старая, что какие-то вещи перестают меня удивлять. С другой стороны не понимать очевидного, было бы еще грустнее.
Стас может быть и правда меня любит, вот только моего доверия это не вернет, и от этой мысли больно колет в сердце.
Девочкам пора бы уже вернуться. Потому что без них я так отчаянно ковыряюсь у себя в мозгах, что кажется, случайно ткнула на какой-то важный рецептор. На тот, который отвечал за веселье и адреналин. И теперь меня не радует ни музыка, ни пузырьки шампанского, ни даже лысый стриптизер в костюме католического священника. Последнее даже кажется отвратительным.
Я уже решаюсь вызвать такси, нужно только дождаться Карину и отдать ей ее сумку, как вдруг меня окликает мужской голос:
- Маргарита Сергеевна! Ну, неужели Вы?
Поднимаю взгляд и не узнаю молодого мужчину перед собой. И только когда тот начинает тараторить, отчего его большие как локаторы уши, подрагивают при каждом слове, понимаю, кто передо мной:
- Ипатов?! Ипатов, Господи, сколько лет!
- Не так много, всего шесть с момента выпуска! Вот же! А я был уверен, что это вы, ребята говорили, что такого быть не может, и я даже поспорил с ними, представляете?
Мужчина напротив так и светится от счастья. Мое солнышко, моя головная боль и самая большая педагогическая победа. Карина с пятого класса пророчила Ипатову комнату милиции, и держала его в школе только за острый ум, и в благодарность его деду, какому-то выдающемуся академику РАН. А потом плакала вместе со мной, когда Женечка выпускался и читал со сцены стихи собственного сочинения. Хорошие, кстати, стихи, душевные.
