Наступила моя очередь оценивающе смотреть на Теофаса. Его привыкли недооценивать, видя со стороны легкомысленного улыбчивого повесу, привыкшего заказывать военные победы в покои к завтраку, а реальные сражения вести в постели. Но я-то знала, сколько зубастых политических ящеров попалось на крючок его старинной, волшебной красоты, и не собиралась повторять их ошибок.
— Не знаю, правда, не знаю, — сказала я со всей возможной искренностью, выставив перед собой ладони. — Было нападение перевертышей, все смешалось, я не помню, что пила или ела до и после.
Теофас несколько секунд взирал на меня своим фирменным полусонным взглядом. В отличие от меня, он не сделал труда приподняться на кровати или хотя бы принять более корректную позу. Так и лежал на подушках с распущенной до пояса рубахой, как переживший страстную ночь любовник.
— Ты мне лжешь, — вдруг сказал он с каким-то удивлением. — Ты осмеливаешься лгать мне!
Теофас вдруг резко сместился, и спустя миг я оказалась на полу, прижатая к горячей груди. Ум еще анализировал смазанное движение, тогда как тело уже принимало привычную позу препарируемой лягушки.
Кожа горела. Теофас навис сверху, пронзая меня гневным взглядом. Я чувствовала его от бедер до судорожно дергающейся в попытке вдоха груди. Но особенно от бедер, на которые пришелся эпицентр веса моего несостоявшегося мужа. Только и успела что сжать колени, вот только… на секунду позже, чем следовало.
Брови у Тео мимолетно дернулись в удивлении. Можно понять, не успел он меня зафиксировать для морального давления, а я уже обхватила его ногами, как опытная шлюха.
Неет, яд Арахны меня не убьет. Я умру от стыда.
Может, сказать ему правду?
Ах, нет, нельзя ему говорить правды, потому что тогда у меня не останется никакого оружия для самозащиты. Моя несостоявшаяся убийца нужна мне живой и на крючке. А не на веревке.
— Маленькая лгунья, — прошипел Тео мне куда-то в висок.
Глаза у него потемнели до оттенка старого золота на ободке короны императора. Я видела настоящую корону дважды, грубую и некрасивую в отличии от легкого обруча, который император носил на приемы. Почти черную.
Я смотрела в эти потемневшие глаза, чувствовала тяжесть тела, и слышала только наше быстрое горячее дыхание. В голове сделалось совершенно пусто. Невозможно думать, невозможно взять себя в руки. Примитивное физическое влечение было сильнее ненависти, сильнее любви.
А после все вдруг резко закончилось.
Тео равнодушно отстранился.