Купались нагие, занимались любовью на пледе вон под той ивой. Тут же он клялся мне в любви.
— Кудряшечка, моя… — мягкие, нежные губы ползут по шее, разгоняя табуны мурашек, — какая же ты… сладкая."
"— Это речная вода, — хихикаю и прикрываю рот ладошкой.
— Нет, это ты, — Мир бормочет мне в ухо и легонько прикусывает мочку уха. — Боже… ты сводишь меня с ума. Рита… Ритка… моя Кудряшечка…
Нежно кладет меня на плед, уверенно ласкает грудь, просовывает руку меж наших тел, заставляя сердце бешено колотиться в груди, а меня шумно дышать.
— Никогда не смогу насытиться тобой…
Никогда не говори никогда, Мирон.
Набираю в легкие воздуха:
— На следующей неделе я вернусь в город и подам на развод, — смотрю прямо перед собой, не в силах повернуться.
— Не делай этого, — просит он хрипло, тянет ко мне руки, хочет, чтобы я повернулась и посмотрела ему в лицо.
Именно это я и делаю — переборов себя, оборачиваюсь и повторяю как можно увереннее, хотя внутри дрожу, как осиновый лист:
— Я думаю, нас быстро разведут.
Делить нам нечего.
— Не хочу развода. Я ничего не чувствую к ней, слышишь? Она для меня ничто, — молит меня.
Цепкая хватка горячих рук обжигает предплечья.
— Это совершенно не важно, Мирон. То, что ты сделал… то, что вы сделали, называется предательством.
— Не подавай на развод, Кудряшка, — как будто специально произносит прозвище из счастливого прошлого.
— Я уже далеко не та Кудряшка, — говорю сдавленно и едва слышно, — да и ты не тот, кого я полюбила.
— Только не говори, что разлюбила меня за один час.
Собираю всю волю и с силой выталкиваю слова из глотки:
— Нет, Мирон. Любовь не прошла, — смотрю на него тяжелым взглядом и сгребаю осколки себя, — но, поверь, я сделаю все, чтобы выжечь из себя эту любовь.
Епифанов резко придвигается ко мне и пытается схватить в объятия, но я отбиваюсь и отталкиваю его:
— Хватит! Довольно того, что ты целовал меня без моего согласия, — на самом деле я смутно помню то, что тогда происходило, все будто за красной пеленой, размыто.
Боли до сих пор нет, но я знаю, что придет момент — и эта волна накроет меня, уничтожит. Пока же мое сознание спасает меня, накидывая броню одну за одной.
Мирон оставляет попытки сблизиться со мной, роняет руки на колени и откидывает голову назад, упираясь в подголовник.
— Я был не в себе, Кудряшка. С катушек слетел, когда понял, что ты собираешься уйти.
— Хватит называть меня так, Мирон. Кудряшки больше нет, — рублю жестко.
