В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
А там, в добавок к прочему,
появились еще три чугунных ядра и устрашающего вида огромный мясницкий топор…
— Гражданин, вы имеете
право хранить молчание… — вдруг зачем-то напомнил деду Клюев, хотя тот до сих
пор не проронил еще ни полслова.
Дукин, тем временем, сделав
вид, что все происходящее его ровным счетом не касается, отошел в сторону, к
стене галереи, и с неизвестной целью начал протирать рукавом мундира шершавые
крашенные доски. Благодаря этому занятию, он так и не увидел самого главного,
того, что потом всю жизнь не будет давать покоя его менее счастливому
напарнику: из заплечной дедовой котомки, как нежданный китайский болванчик,
вдруг выскочила огромная старушечья голова.
вихлял из стороны в сторону, а неестественно широко разинутый рот обнажал
кривые желтые клыки.
— Надоели, оглоеды!
Оставить деда в покое! — зарычала старуха и зычно скомандовала: — Смирно!
Кругом, марш!
Первым выполнил команду Дукин
и зашагал, чеканя шаг, в сторону горотдела.
минут и, поймав нужный такт, пристроился рядом. Их безумный марш, теперь уже на
месте (под удивленные возгласы всего личного состава, включая работников
медвытрезвителя), продолжался еще несколько часов прямо в отделение, пока их
физические к тому возможности полностью не исчерпались…
Через два дня Дукин уехал к
себе на родину, выращивать баклажаны. А Клювов, выйдя в отставку, с ужасом
дожидался каждого вторника и четверга. Именно в ночь под эти дни ему неизменно
снилась огромная старушечья голова, которая, голосом начальника таможни
капитана Верещагина, говорила всегда одни и те же слова: «За Державу обидно!»…
* * *
Как только браво
марширующая милицейская шеренга скрылась в перспективе улицы Карла Маркса,
леший, наконец, нашел то, что так долго искал.
— Фу ту, ну ты, палки
гнуты, вот же он, — воскликнул он, держа навесу огромную амбарную книгу, — вот
же он, мой документ, еще самим кощеем покойным подписанный.
— Ладно тебе, — подала
голос из-за спины лесная баба, — хорош выпендряться, сдрейфил, так и скажи.
то разошелся: маг, мол, я великий.
— Да я с детства служилых
людей опасаюсь, робею от них и ничего собой поделать не могу, — признался леший
и посетовал: — Да, с Кузьмой мне куда легче обращаться было, послушный был
мужичек, исполнительный, при старом еще режиме воспитанный.
— Все тебе отговорки, —
ехидно хихикнула баба, — а говорил, мол, легкие они, как пушинки.
