Мэлори медленно поднял на него взгляд. С его лица мгновенно исчезло всякое осознанное выражение, стертое страхом.
– Я не убивал ее, Доминик! – воскликнул он. – Клянусь в этом! Меня не было наверху лестницы, когда она упала. Я уже говорил, что находился здесь. Я не знаю, что и почему там произошло. Я искренне думал, что это сделал отец. Я и сейчас так думаю. A если это не он, значит, подозрение падает на вас.
– Это сделал не я, – очень ровным тоном проговорил Кордэ. – А кто еще знал, что она вас шантажировала?
– Кто? – На лице Мэлори появилось удивление. – Кларисса? Она остается единственным возможным преступником из членов семьи. Я и представить себе не могу, чтобы в смерти Юнити был виноват кто-то из слуг.
– Они ни при чем, – безрадостным тоном проговорил Доминик. – Мы знаем, где в это время находились все они. Но нет, я не думаю, чтобы это была Кларисса.
– Во всяком случае, Кларисса могла бы убить для того, чтобы защитить меня, – сухо бросил Парментер-младший. – Это могла бы сделать и Триф, но зачем? Она всегда считала, что из нее получился бы лучший священник, чем из меня. Она умнее, однако ум здесь составляет лишь крошечную часть всего необходимого. Я попытался объяснить ей это, но она не захотела слушать. Нужна вера. А еще больше – послушание. А какое в ней послушание?
Ситуация, впрочем, не располагала к обсуждению сравнительных достоинств послушания и милосердия.
– А не могла ли эта смерть все-таки стать результатом трагической случайности? – предположил Доминик, пытаясь дать своему собеседнику возможность признаться в менее серьезном преступлении.
– Вполне могла, – согласился Мэлори. – Ну конечно же, могла. – Он вскочил. – Но бог мой, это сделал не я… случайно или намеренно! – Голос его стал более громким. – Меня там не было, Доминик! Если там приключился несчастный случай, тогда виноватым остается отец! – Длинные пальцы молодого человека разжались и снова сомкнулись в кулаки. – Может быть, вы хотите заставить его признаться? Я не могу сделать этого, хотя, ведает бог, пытался. Он даже не слушает меня. Похоже, что он отстранился от всех нас. Значима для него теперь одна только его проклятая книга. Он трудится над этими переводами, как над самой важной вещью в своей жизни. Я понимаю, что он хочет опередить доктора Спеллинга, но к чему все это, когда в доме совершено убийство, за которое ответственен один из нас?
Он посмотрел на священника несчастными глазами. Впервые в его взгляде не было заботы о себе самом, не было никакой тенденциозности или настороженности. Посреди блестящих косых листьев доморощенных джунглей казался не знавшим горя и морщин мальчишкой.
– Доминик, с ним произошел, наверное, какой-то умственный коллапс, – пробормотал юноша.