Суперинтендант не мог не заметить также и следов его желания найти выход из положения, завершить неудачную полосу, обрести новую силу.
Полицейский закрыл записную книжку с прежним ощущением морозца на коже.
Окружавший его домашний уют резко контрастировал со снедавшим его ощущением горя, заставлял более остро ощутить различие между реальностью физической и реальностью ума и сердца. В очаге плясали языки пламени, неровный свет ложился на юбку Шарлотты, на ее руки, плечи и щеки… Он превращал ее волосы в медные, подчеркивал тенями линию ее шеи. Руки ее шевелились – она писала. Было тихо, слышен был лишь ход часов на каминной доске, потрескивание дров, шорох ее пера по бумаге и слабое шипение газовой лампы. Все было таким знакомым, уютным, даже малость потертым от долгого употребления! Некоторые из вещей Питты купили уже подержанными, они составляли часть чьей-то чужой жизни, возможно, уделявшей им столько же любви. Этот семейный покой Томас уже воспринимал как данность. Он всегда был счастлив в этом доме; здесь он не знал ни горестей, ни сожалений.
Словно заметив его задумчивость, Шарлотта посмотрела на мужа:
– Ну как? Что тебе удалось выяснить?
– Я еще не совсем уверен, – состорожничал тот.
Однако отделаться от миссис Питт было непросто:
– Ну а что ты думаешь по этому поводу?
– Думаю, что Рэмси Парментер, скорее всего, не толкал Юнити с лестницы, – неторопливо проговорил полицейский, внимательно глядя жене в лицо.
Шарлотта мгновенно все поняла.
– Тогда кто же это сделал? – нерешительно проговорила она, тоже посмотрев супругу в глаза.
– Могу только предполагать, – попытался он уклониться от ответа.
Уклончивость не помогла.
– Почему? Что он написал в своей записной книжке? – потребовала ответа молодая женщина.
– Он воспользовался своего рода кодом. Впрочем, несложным, если ты поймешь, что он пользуется вульгарной латынью, игрой слов и так далее…
– Томас! – заговорила миссис Питт решительным тоном. – Ты пугаешь меня. Неужели все настолько плохо, что ты даже не можешь решиться быть откровенным со мной?
– Да… – негромко ответил суперинтендант.
Шарлотта побледнела и посмотрела на него опустошенными глазами:
Прежде Питту казалось, что возможность разоблачить перед женой одну из слабостей ее бывшего возлюбленного принесет ему некоторое удовлетворение, но теперь, когда эта возможность превратилась в необходимость, ничего, кроме печали, он не ощущал. Причем печаль эта была обращена не только к жене, но и к себе самому.