В черной паутине зловещей болотной тьмы — лишь эти глаза, холодные как лед и грустные как сердце разбитого мира. Кровь, смешанная с мерзкой грязью, затягивает тебя в бездонную яму невменяемой мракоты. Здесь каждый шаг становится ужасом, а каждое вздох — дыханием последнего выдоха....
Тот, вздыхая, развел руками и шагнул к несговорчивому «товарищу»:
– Станислав, ты чего? Какие вещи? Люди и так с тобой намаялись, хлопоты сплошные. Совесть-то поимей.
– Я не за барахло давлюсь, – продолжил Стас, игнорируя порицания. – Прошу только разгрузку с магазинами вернуть и автомат. Мне этот ствол очень дорог, по наследству, можно сказать, от друга его получил. Сроднились мы уже. Понимаете?
– Кончай херню пороть. – Коллекционер схватил напарника за рукав и потянул к двери.
– Обожди, – пробасил Фома.
– Пожалуй, – Стас задумался. – Я с ним даже разговариваю, бывает. Вроде железяка-железякой, а так вот побеседуешь, душу изольешь, и легче становится. Иногда кажется, что понимает он, думает там себе о чем-то, только ответить не может. Ни разу еще меня «сто третий» не подводил, а мы ведь семь лет уже вместе.
– Вот как? – Фома снова погладил бороду и многозначительно помычал.
«Вот ведь разводит, сука, – подумал Стас, одновременно делая печальную мину. – Ну уж нет, надо дальше продавливать, а то, глядишь, вообще без штанов выставят».
– Я крайне благодарен вам за щедрое предложение, – начал он упавшим, полным скорби голосом, – но прошу все же оставить мне мой автомат. Не могу я без него. Это все равно что руку себе отрубить.
Фома расправил могучие плечи и глубоко вздохнул.
– Ведомо ли тебе, Станислав, что означает чувство сие? – голос настоятеля принял серьезный и даже слегка возвышенный тон.
– Нет, – соврал Стас и изобразил чрезвычайную заинтересованность.
