От его тела исходило тепло, словно Скэриэл был ходячей печкой. Вздохнув, я закрыл учебник и принялся тереть глаза. Всё равно не читалось. Может, потому, что спал я ужасно, думая о нашем ночном разговоре. Сердце опять ёкнуло, когда Скэр наклонился надо мной и случайно задел отросшей прядью по щеке. Он просто тянулся за книгой, он не собирался опять хватать меня за руки и говорить что-то, что выбьет из колеи: про моё одиночество и прочее. Его поведение… оно ведь не поменялось. Скорее поменялось что-то в моей голове. Я стал комком нервов и ничего не мог с этим поделать.
«Ты ничего не хочешь мне рассказать?»
«Так ты приёмный?»
«Ты врёшь мне? Да?»
«Что ещё ты скрываешь?»
Если бы сейчас он спросил хоть что-то из этого, я бы умер. Но он молча лёг обратно и зашелестел страницами. Я громко сглотнул. Скэриэл обратился ко мне:
– Ты знал, что Рембо и Верлен были очень близки? – Он показал мне название томика: «Пьяный корабль». – Говорят ли об этом на уроках литературы?
– Если бы, – хмыкнул я, поражаясь его умению везде находить пикантные детали.
– Мы на уроках редко затрагиваем личную жизнь поэтов и писателей.
– Верлен разрывался между молодой женой Матильдой и своим вдохновителем Артюром. Мне нравятся у него некоторые строчки. – Он посмотрел мне в глаза и, понизив голос, процитировал:
Я взят в Эдем, я ввергнут в ад!Каким невероятным шкваломОбъят я, Господи, и смят!Жестокий ангел небывалымОгнём всю плоть мою палит,Пока мой дух в раю парит.Какая злая лихорадка,Блаженный страх, святая боль!Я мученик и я король,И коршун я, и куропатка.
Мертва твоя, ревнивец, хватка,Так вот же, вот он я – изволь!Он замолчал, глубоко вздохнул и продолжил:
Твой – без оглядки, без остатка…Бери меня всего!.. Как сладко!Я невольно вцепился в книгу. Это чтение пробирало до мурашек. Меня охватило необъяснимое волнение, хотелось куда-нибудь сбежать. Я будто падал в пропасть или подглядывал за чем-то, что не предназначено для моих глаз. Может, так и было: Скэр, как всегда, когда говорил о любимой поэзии, сам напоминал одного из чувственных лирических героев.
Горящий взгляд, решительное лицо, загадочная полуулыбка. Так он мог бы признаваться в любви. Не устоял бы никто.
– И кому он посвятил это? – помедлив, спросил я и зачем-то уточнил: – Поль Верлен.
Я был зачарован. Поражался очередному его таланту: играть роль не хуже Леона. И с грустью думал о том, как же много история знает тонких, сложных чувств. Мы не творцы и не революционеры, но даже наша история чем-то похожа на эту.
