В тесной овчарне Репейка неведомо чему удивляется: только блестящие опаловые глаза баранов и легкий аромат сытого свекольного сена говорят о мироздании вне ее пространства. Но даже в этом уединении, щенок еще не видит ни света, ни мира вокруг — его новые зрачки откроются через несколько дней, открывая другую реальность....
Однако старому Ихарошу — столов, кроватей, шкафов и веселых кегельных дел мастеру — довелось еще разок поговорить с маленьким своим щенком. Не долго, правда, но они поговорили.
Башенные часы пробили после полуночи дважды, когда в темной комнате зазвонил телефон.
— Попросите, пожалуйста, аптекаря.
— Это я.
— Придите, пожалуйста, к нам…
— Хорошо.
Аптекарь наскоро оделся, потом выглянул во двор.
— Репейка! Пойдем, собачка, твой хозяин кличет тебя.
Он прицепил поводок, и они торопливо зашагали по звучно отражающим шаги улицам.
«Пропустил бы я их и без этого, — думал Бакоди, — хотя, ежели дойдет до Маккоша, снимет он с плеч одноглазую мою голову».
Обо всем этом Репейка не знал, а аптекарь и не желал знать. Иногда ему приходилось тянуть щенка за собой, так как Репейке очень не нравились больничные запахи, холодная белизна коридора и вообще вся эта незнакомая обстановка."
"— Входите, пожалуйста, — сказала ночная сестра, — дежурный врач только что сделал ему укол, но сказал, что пользы от этого немного…
В комнате горел свет, так что здесь было покойнее, чем в предрассветном сумраке улицы.
Вдруг он открыл глаза.
— А вот и мы, дядя Ихарош, поглядите!
Лицо старика обратилось на голос, глаза прояснились.
— Репейка, — выдохнул он и пошарил рукой по краю постели. — Репейка, песик мой…
До сих пор Репейка отчужденно озирался вокруг, но тут вдруг его глаза блеснули, и он подошел к кровати. Затем мягко приподнялся, обнюхал руку, ту самую ласковую, знакомую руку, и заскулил.
— Так вот где ты… ты здесь… — И положил голову возле руки старика. — Но теперь мы уйдем?
— Пусть у вас остается, — поглядел Ихарош на аптекаря, а аптекарь все смотрел на руку его и на щенка и думал о том, что есть вещи, которые позабыть невозможно. Но ответить не смог, да и некому, пожалуй, было уже отвечать.
Свет медленно угас в глазах восьмидесятилетнего мастера, и последний отблеск его, обратясь в росу, заблестел из-под приопущенных ресниц.
