Темнота за окном усиливается, а внутри дрожит только он, Тимофей Романцев. Его последние мгновения в этом мире уходят через почту, посылаемой на далекую столицу. В сердце города сжигают письмо, но его содержание неизбежно достигнет адресата. В чемодане — все то, что важно: документы, ключи и тайный код, скрепленный вечно держащимися золотыми цепочками. На улицах столицы он чувствует знакомую мрачность ночи, но это не то место для последнего прикосновения к жизни....
В них не содержалось ничего такого, что было бы достойно внимания: кто-то жаловался на скудное питание, кому-то не дали обещанный орден, а кто-то, не обращая внимания на предупреждения командиров, собирал с земли немецкие листовки на раскрутку. Здесь тоже было свое объяснение: в последнее время с бумагой возникла некоторая напряженка, бандеровцы подожгли склад с имуществом, в котором сгорело десять тонн бумаги, предназначенной на курево.
Тимофей решил пройти на передовую. Все-таки его работа не только штаб, а общение с личным составом.
Закрыв дверь штаба, он вышел в коридор. Ему навстречу двинулся сержант Сорочан:
— Товарищ капитан, а вы далеко?
Капитан невольно усмехнулся: вот разбаловал бойцов, скоро они рапорт начнут с него требовать, и весело спросил:
— Для какой надобности интересуетесь, товарищ сержант?
— Старшина Щербак приказал присматривать за вами.
— Ах, вот оно что. А сам-то он где?
— У него дело какое-то в штабе полка образовалось, — широко заулыбался боец.
— Какое еще дело? — удивился Романцев. — Почему я об этом ничего не знаю?
— Дело личного характера. Ему там одна связистка нравится, Марусей ее зовут. Только, на мой взгляд, ничего ему там не светит. Не он первый к ней подкатывает.
— А я думал, что его ничего, кроме службы, не интересует. Схожу к бойцам, посмотрю, что там.
— Тогда мы с вами, товарищ капитан, — вскинулся сержант и, не дожидаясь согласия Тимофея, окликнул стоявшего невдалеке бойца: — Ткачук, ко мне!
Романцев неодобрительно покачал головой, но возражать не стал, понял, что не подействует, все равно увяжутся — боялись старшину Щербака, которого считали пострашнее средневековой чумы!
— Хорошо. Знаю, что не отстанете!
Штабной «Виллис» с открытым верхом стоял у самого крыльца. Тимофей уверенно сел за руль, терпеливо подождал, когда разместятся бойцы, после чего серьезно поинтересовался:
— Ну что, теперь можно ехать?
— Все в порядке, товарищ капитан, езжайте! — ответил Сорочан.
— Ну, спасибо!"
"Подъехали к деревушке Ковила, за огородами сразу начиналась передовая. Машину Романцев остановил метров за триста от линии окопов, поставив ее за небольшой сарай таким образом, чтобы была не на виду. Поднялся на пригорок, поросший хлипким лесом, и посмотрел вниз.
