Темнота за окном усиливается, а внутри дрожит только он, Тимофей Романцев. Его последние мгновения в этом мире уходят через почту, посылаемой на далекую столицу. В сердце города сжигают письмо, но его содержание неизбежно достигнет адресата. В чемодане — все то, что важно: документы, ключи и тайный код, скрепленный вечно держащимися золотыми цепочками. На улицах столицы он чувствует знакомую мрачность ночи, но это не то место для последнего прикосновения к жизни....
Спасибо, — поблагодарил Романцев. — А теперь возвращайтесь…
— Як же мени тепер без нього?[6] — закусила девушка губу.
— Это трудно, знаю, — посочувствовал Тимофей. — Такое забыть невозможно. Лучше помолитесь, думаю, что он вас услышит.
Подходящие слова были найдены. Лицо девушки слегка просветлело, пусть не намного, но ей стало легче. Теперь ей следовало привыкать жить без любимого.
— Добре. Я так и зроблю[7], — сказала она и, попрощавшись, чуть сгорбившись, будто приняла на плечи ношу, пошла к хатам.
— За истекший час убийца мог уехать куда угодно, времени было достаточно, — задумчиво произнес Романцев, когда девушка отошла на значительное расстояние. — А искать какого-то майора безо всяких примет очень сложно.
— Мы уже отдали распоряжение усилить контроль на КПП, — сказал майор юстиции. — Надежды, конечно, немного, но попробовать стоит.
— Жаль парня, — покачал головой майор НКВД. — Мы ведь с ним еще утром встречались. Веселый такой был, посмеялись о чем-то. Кто бы мог подумать, что так оно может повернуться.
— А вот это вы зря, — поправил хмурый прокурор, — если здесь не стреляют, это не значит, что войны тут нет. Она идет каждый день и каждый час. Конечно, не в таких масштабах, но людей убивают. Вот буквально вчера двух офицеров из двести семнадцатой дивизии убили. Сколько ни искали, найти не могли. Бандеровцы! Кто-то полоснул из леса автоматной очередью, и все! А вчера майор из десятой зенитной дивизии пропал… Днем-то они все примерные крестьяне, улыбаются, правильные слова говорят, а вот вечером это уже другие люди.
Подъехал грузовик. Четверо бойцов в выцветших гимнастерках спешно повыпрыгивали из кузова и остались стоять рядом с машиной, нервно покуривая махорку. Ждали распоряжения, чтобы погрузить тело в машину. Каждый думал о своем, явно невеселом, лишь порой вяло роняя слова. Похороны на войне — дело скорое, очень обыденное: уже через какой-то час Григоренко уложат в каменистую яму, прозвучит нестройный салют над могилой, и все, нужно топать дальше!
— Можете забирать, — сказал Романцев бойцам и зашагал к автомобилю.
— Куда едем, товарищ капитан? — сочувственно спросил водитель.
— Давай в штаб, а там можешь ехать по своим делам.
Вот так оно и бывает на фронте. После письма любимой нужно писать похоронку. Осталось только подобрать для матери подходящие слова. Хотя где найти такие слова? Но пусть знают, что смерть его была не напрасной.
