Автор
Юлий Цезарь меняет ход истории, став легендой Древнего Рима. В то время как сенатор Долабелла готовится к суду, намечается конфликт вокруг молодого полководца. Автор исследует малоизвестные эпизоды жизни Цезаря и сражения, которые определили судьбу империи.
Он был на передовой, как и его дядя в битве при Аквах Секстиевых, чтобы показать солдатам пример, но враги, желая действовать наверняка, осыпали копьями срединную часть римского строя: это увеличило бы число убитых и раненых. Раненых было бы больше, чем убитых, но в любом случае потери оказались бы неисчислимыми. Так и случилось – но ни один квадрат не распался, мертвые и тяжелораненые оставались в середине «черепахи». Их было много. Слишком много. Легионер, стоявший рядом с Цезарем, внезапно выронил щит. Копье сломало ему руку, и он больше не мог обороняться.
– Прости, трибун, – пробормотал солдат, глотая слезы от боли.
– Ничего, – пробормотал Цезарь. – Вот-вот начнется рукопашная. Держи…
Он собирался сказать, что щит надо держать вплотную к телу, защищаясь от врага, но тут заметил, что копье раскололось, крепко засев в щите и сделав его бесполезным.
На мгновение у Цезаря остановилось сердце.
Это был миг откровения.
Цезарь впился глазами в сломанное копье: это был римский пилум. Только пилум ломался так: древко отскакивало, а железное острие оставалось в щите, делая его непригодным в бою…
Он быстро огляделся и заметил, что все щиты у его легионеров утыканы наконечниками пилумов, десятками, сотнями наконечников. Их собственное метательное оружие ранило или убивало их же самих. Где солдаты Анаксагора раздобыли пилумы? В римском лагере? Но… неужели Лукулл и Терм оставили в лагере груды копий, не погрузив их на корабли? Больше вопросов он не задавал. В кипении битвы разум работал быстрее. Цезарь стремительно сопоставил события и обстоятельства, и все встало на свои места: Лукулл был правой рукой Суллы на Востоке, а Сулла всегда желал смерти Цезаря, который осмелился перечить ему, отказавшись развестись с Корнелией и жениться на какой-нибудь матроне из окружения самого Суллы. А Сулла никогда никого не прощал. Публичное прощение было лишь видимостью. Он все еще ненавидел Цезаря. Ненавидел и боялся, потому что Цезарь был племянником известно кого. Он вспомнил слова дяди Мария: «Мои враги – это и твои враги, и они простят тебе все, кроме одного: Сулла никогда не простит тебе того, что ты мой племянник, а Долабелла, его правая рука, его кровожадная собака – тем более. Прости, но тебе придется с этим жить. И постараться уцелеть».
Цезарь ясно, отчетливо видел, что все это подстроено ради его погибели. Диктатор не пожалел даже шести римских центурий.
Митиленцы продвигались вперед.