Автор
В бесконечных веках земля радует глаз необыкновенно красными ягодами рябины, где каждая тропка приводит к святому Ионну Лествичнику и его молитвам. Русская народная песня звучит по проселочной дороге среди лугов и хвойного леса, петляя между раскидистыми елями, где она становится более гладкой и укатанной благодаря долгим временам использования....
Было слышно, как колокол на городском соборе звонит ко всенощной.
Отец смотрел на нее как-то особенно. Она молчала.
— Как на мать похожа, — сказал он. Она замерла, желая только одного — чтобы он сказал еще что-нибудь. Но каждое слово давалось ему с трудом.
— Я кипятку принесла, папенька.
— Сиди. Помру я. Ты… возьми там потом, в сундучке… Деньги. Там немного. Работать придется. Замуж выйдешь… за хорошего человека… Сычевы не оставят тебя, я просил…
— Папенька, вы молчите, вам нельзя.
— Слушай отца. Кого Сычевы подберут, за того и выходи.
Она не могла произнести ни слова. Словно железный обруч сковал горло.
— Что-нибудь о матушке… — пересилила она себя. — Скажите что-нибудь о матушке!
— Померла родами… — выговорил отец. — Там, в сундучке, медальон найдешь. Это она…
Колокола замолкли. Теперь было отчетливо слышно, как звенит комар.
Ася ушла к себе, но даже когда легла и укрылась, все еще чувствовала холод большой руки отца, словно он продолжал держать ее ладонь в своей.
Она озябла и не могла согреться. Сон не шел. Потом ей вдруг стало жарко, а к утру сильно заболел живот. Она едва успела добежать до уборной. Но едва переступила порог своей комнатки, повернула назад и побежала снова.
Болезнь развивалась бурно. Утром одежду Аси сожгли на костре.
Сквозь полусон и приступы боли Ася слышала возню за стеной, голоса и топанье ног.
Вошла фрау Марта, лицо ее было более обычного бесстрастно. На него словно маску попытались натянуть. Губы сжаты в узкую подрагивающую полоску.
— Папенька? — догадалась Ася.
Фрау Марта кивнула:
— Крепись, дитя. Твой отец на небесах.
Запнувшись на последних словах, фрау Марта повернулась и быстро вышла.
У Аси не было сил на горе. Тетка в лохмотьях незримо стояла в изножье кровати и самодовольно скалилась.
— Выжму до капли и выкину на тот берег Учи!
К вечеру приехал толстый усатый фельдшер и на телеге увез ее в холерный барак.
Наскоро сколоченный барак был разделен на две половины — мужскую и женскую. В женской было занято несколько коек. Асю положили в самом углу, у окна. И здесь, в бараке, она потеряла счет времени.
