Подслеповатая белокурая собака с остроухой башкой щурится и моргает, когда хозяюшке сообщают, что ничего не видно. Вопрос адресован мини-бультерьеру — породе, напоминающей свинью и любимой писательницей Поливановой. Мария Алексеевна спохватывается и удивленно осматривает своего питомца....
Вот когда стало трудно дышать, когда она поняла, что больше ни секунды не протянет, если не получит этого человека – именно этого, и никакого другого! – в своё полное и безграничное владение, хотя бы на пять минут, хоть бы на пять секунд, она и поняла, что дело плохо.
…Караул!..
Они лежали совершенно голые – как это получилось, господи?!! – на толстом одеяле, которое Никита кинул на сено. Они лежали совершенно голые, как Адам и Ева на какой-то там день сотворения, и Лёля в первый раз в жизни поняла, что значит сплетаться с другим человеком в единое и неразделимое целое.
…До этого не понимала.
Она не могла разобрать, где его рука или нога, а где её, и не хотела разбираться.
В распахнутую дверь сарая лилось солнце, и птицы перекликались, и Лёля подумала на секунду – а вдруг это и впрямь… рай?
Она оказалась в раю и не заметила перехода.
Лифчик был давно забыт, вернее мыслей о нем не стало. Лёля каталась с Никитой по одеялу, кусалась, брыкалась, прижималась, раскидывала руки, хватала его, не отпускала, а потом вдруг отпускала!.
Во всём этом была такая радость жизни, такой чистый восторг, такой недоступный раньше хмельной угар!.."
"Чуть отдышавшись, она снова прыгала на него, он хохотал, принимая её восторги, и Лёлин рай словно раздвигался, упрочивался, становился своей, проверенной территорией упоения бытием!..
Она даже не поняла, когда всё закончилось, потому что ничего не закончилось.
Он завернул Лёлю в одеяло, перенёс в дом, велел сидеть и ждать его и моментально явился обратно – с колбасой, чёрным хлебом, редиской и бутылкой ситро.
– Спиртного на пилораме не держим, – объяснил он, конфузясь. – Газировка только.
Так Лёля отметила начало своей новой странной жизни – колбасой, редиской и ситро!..
Но и тут ничего не кончилось.
Он повёз её в Щеглово – по дороге они всё время целовались, и Лёля приставала к нему совершенно неприлично.
В Манином доме они ещё немного поцеловались – у Лёли шумело в ушах и кружилась голова.
– Давай баню затопим, – предложил Никита.
Лёля немедленно согласилась топить баню.
Она понятия не имела, как именно следует её топить, и всё ходила за Никитой, который проворно натаскал дров, проверил насос, слил из кранов ржавую воду, поставил наполняться дубовую бочку. Попутно он объяснял Лёле, почему бочка должна быть непременно дубовая и почему её нельзя смастерить, к примеру, из сосны.
Лёля слушала его как во сне.
