– Интересно, как брат разрешил ей такое. Девушки никогда не понимают ценности вещей подобного рода. Их следует хранить до поры до времени, пока она не станет достаточно взрослой, чтобы оценить их.
Я ничего не ответила – меня поглотили наблюдения за Гелиобасом, вошедшим в это время в зал в сопровождении отца Поля. Он тепло и с неподдельной сердечностью приветствовал гостей, и все присутствующие, насколько я видела, были немедленно очарованы исходящим от его фигуры достоинством и обаянием.
Неискушенный взгляд не заметил бы в нем ничего необычного. Мне же виделась в его лице настораживающая и пугающая перемена. Глубокая тень беспокойства в глазах моего учителя делала их более мрачными и менее проницательными, улыбка выглядела не столько ласковой, сколько строгой, и в самой фигуре проскальзывало нечто неуловимое, но что? Непокорность? Да, непокорность – именно она так странно встревожила меня. Ибо как ему, Гелиобасу, могла прийти сама мысль о непокорности? Ведь вся его мощь происходила не от знания необходимости послушания духовным силам, внутренним и внешним? Со скоростью света в памяти всплыли слова, сказанные о нем Азул: «Раз он мой Возлюбленный, тогда пусть не перестает слышать мой голос».
А вдруг он перестанет? У меня возникло предчувствие, что ему грозит такая опасность, и я напрягла силы в твердой решимости – если так, из глубокой благодарности к нему я сделаю все возможное, чтобы вовремя предупредить Казимира.
Пока эти мысли одолевали меня, гул веселых разговоров продолжался, и заливистый смех Зары звенел, словно музыка. Отец Поль тоже оказался в весьма праздничном и добродушном настроении: он расположил к себе миссис Чаллонер и ее дочерей и развлекал их с непринужденностью и дружелюбием опытного придворного и светского человека."
"Ужин объявили обычным образом – звуком музыки специально предназначенного для этой цели электрического инструмента, что вызвало невероятное восхищение всех гостей.
Гелиобас направился в столовую вместе с миссис Эверард, полковник следовал за ним под руку с Зарой и самой старшей мисс Чаллонер, далее шествовали мы с мистером Чаллонером, а отец Поль с миссис Чаллонер и второй ее дочерью, Эффи, замыкали наше шествие. Всеобщий ропот удивления и восторга пронесся по залу, как только в поле зрения попал обеденный стол: его сервировка была действительно триумфом искусства.
