В ухе висит напряженное ожидание — как перед грозой или бурей. Ася тревожно смотрит по сторонам, чувствуя, что обстановка за бортом ее корабля становится пугающей и даже флегматично-снежной. Кажется, начало чего-то мощного и разрушительного.
– Ну, ладно, тебе – примирительно махнула на него рукой Жанна, – я же уже извинилась. Прости. Давай останемся добрыми друзьями. Жизнь долгая, земля круглая, может, еще пригодимся когда друг другу.
– Все может быть, – философски заметил Ярославцев, поднялся из-за стола и протянул ей ювелирную коробочку с браслетом и фирменный пакет с ликером, которые так и болтались у него в машине с той самой их встречи в ресторане, и он, чтобы не забыть отдать, переложил их на переднее сиденье, когда садился в машину.
На сей раз не забыл.
Жанна приняла подарки, но разворачивать, любопытствовать и смотреть, что там, не стала, а, вздохнув грустно, спросила:
– Значит, женишься?
– Не ревнуй, Жанна, – улыбнулся он ей дружелюбно. И вдруг выражение его темно-синих глаз сделалось на какое-то мгновение острым, холодным, а лицо жестким, твердым. – Я же тебя к твоим мужчинам не ревную.
Взял ее руку, поднес к губам, легонько поцеловал ладонь, опустил и, развернувшись, пошел к выходу.
А у Жанны пробежали холодные, пугливые мурашки по спине.
Права Галка! Права. Она этого мужика совсем не знает, не знает ни его способностей, ни его возможностей, ни на что он может пойти, если его сильно задеть.
А он способен запоздало поняла она, припомнив некоторые моменты их общения, особенно если задеть кого-то на самом деле ему дорогого и близкого.
Она передернула плечами, только сейчас осознав, что легко отделалась, а могла и…
– Фух! – выдохнула от испуга Жанна.
Подозвала официанта и заказала себе полтинник коньяка."
"Ярославцев ехал к Асе и думал о разговоре с Жанной: вот умная же тетка, и руководитель неплохой, судя по тому, как идет ее карьера, и женщина в общем-то добрая, сердечная, и жалость в ней есть, сочувствие настоящее, не раз с этими ее чертами характера сталкивался. Но при этом переклинило что-то в голове от обиды, и такая поперла из нее глупая бабская злоба и зависть, вопреки здравому смыслу, вопреки и в ущерб даже себе самой.
Ну, вот отчего так-то.
Он же не херувим, чтобы прощать все зло на свете и подставлять щеку. И совершал в жизни поступки, за которые было стыдно, как любой нормальный человек, и ошибался, и случались и с ним такие моменты, когда сделаешь что-то и потом поражаешься самому себе, почему это сделал, ведь такой поступок совершенно не в твоем характере. А вот получилось так, и не изменишь уже ничего, на всю жизнь это с тобой остается.
