Старуха в грязном халате и ботинках очищает тряпкой мокрые ступеньки подъезда, где кровавая жижь непрерывно набирает объем. Её крик "Ироды" гремит в тихом подъезде, передавая зловещую атмосферу гротескового безобразия и непреодолимой необходимости борьбы за чистоту.
* * *
Сапронов тер покрасневшие глаза. Сейчас бы принять сто пятьдесят, да на боковую… Но нельзя… Надо ждать…
Наконец зазвонил телефон. Сапронов снял трубку, прижал к уху.
– Преступники убиты при попытке оказать сопротивление работникам следственных органов, – раздался голос Груднева.
Сапронов вздохнул с облегчением.
– Ясно, Роман Сергеевич. Можешь отдыхать.
Полковник, положив трубку, вынул из сейфа бутылку коньяка, свернул пробку, налил полстакана. Потом, присмотревшись, махнул рукой, наполнил стакан доверху и с чувством выполненного долга принял внутрь благородный напиток.
Глава 24
– Сколько времени прошло, а ты не рассказал о себе ни слова…
Он лежал на подушке, подсунув руку под голову, и курил. Елена сидела рядом, обхватив руками колени. Чуть скосив глаза в сторону, он посмотрел на ее обнаженную спину, затем перевел взгляд на темную родинку на шее. Опять эта родинка… Он вспомнил, как после ужина в ресторане «Луна» они приехали в его загородный дом, пили шампанское… Потом еще был коньяк… Потом они лежали на ковре… Она поцеловала его, и он ответил… Потом он целовал эту родинку… Уже рассветало, а они продолжали с неутомимой страстью ласкать друг друга…
– Почему ты молчишь?
– А что я должен рассказывать? – откликнулся он, выпустив дым через ноздри.
– Что мне известно?
– Учился в школе, служил в армии… Работал…
– Сидел в тюрьме, – добавила она после долгой паузы. – Почему ты не хочешь рассказать мне о том, как попал за решетку?
– Это неинтересно.
– Мне все про тебя интересно.
Она повернула голову, и он увидел у нее на глазах слезы.
Панфилов отвернулся, опустил руку вниз, стряхнул пепел сигареты в пепельницу, стоявшую рядом с постелью, на полу.
– У тебя на теле столько рубцов и шрамов… Это после Афганистана?
– В том числе и после Афганистана, – не конкретизируя, ответил Константин."
"– А следы ожога на руке? Тоже армия?
– Нет. Чуть позже.
– Ты не можешь рассказать мне об этом? Или… все еще думаешь, что я проявляю к тебе только профессиональный интерес? Не веришь мне? Я ведь пообещала тебе, что не буду ничего писать.
Он улыбнулся, как ему показалось, едва заметно, одними уголками губ, но она все видела и отвернулась, вытирая слезы. Пока Панфилов тушил докуренную сигарету, она встала, подошла к окну, раздвинула шторы и, прислонившись к оконному косяку, долго смотрела на заснеженный лес, поле, укрытое белой шубой, тусклое голубое небо.
