Автор
Из ресторанной дивана я вышел освобожденным. Не все пары находят счастье в этом романтическом приключении. Лизонька рассталась со своим второй половинкой, но обиду не теряла — она бросила его на улице после резкой тирады. За мной летели недовольные реплики и гневный взгляд. Это небывалое приключение в мире любви и разрыва пар, где каждый выбирает свой собственный путь....
Конечно, наша добрососедская полиция готова разделать под орех любого так, что родная мама не узнает, но здесь уж совсем какая-то мистика.
Вместо смоляных волос — белые, почти что молочные патлы. Шрам на правой щеке, серые глаза. А мама говорила мне, что любит меня за зеленый цвет очей. Шутила, конечно же…
Я встал у решетчатой стены, прислонился к ней спиной, зажмурился, сунув руки в карманы. Поймал себя на мысли, что абсолютно не знаю, что делать дальше. Прощения просить не буду. Колотить по прутьям клети и требовать объяснений? Глупо и по-детски.
Ночка будет длинная, подсказывал мне здравый смысл. Знаешь, сколько сюда еще отребья напихают? Да и кто сказал, что ты здесь всего лишь на ночь?
Куча тряпья зашебуршилась, ворчливо заворочалась.
— Эй. — Меня окликнул женственный, но грубоватый голос.
Открыл один глаз и понял, что бред не закончился. Все только начиналось.
Косматые, не ведавшие расчески волосы, зеленая морда, игриво торчащие из-под нижней губы клыки.
Можно было даже сказать, что в представшей передо мной особе было нечто по-своему симпатичное.
Я закатил глаза. Ну блеск! Меня запихнули в камеру вместе с массивной, едва ли не больше меня в плечах косплеершей. Так и подмывало спросить, откуда она будет: из мира боевого ремесла или затяжного вааагха? В любом случае все закончится мордобоем.
Хотя сиськи у нее ничего. Массивная, едва прикрытая тряпицами грудь стояла торчком.
— За что тебя, малой?
Я посмотрел на нее еще раз, но в желтых линзах, что стояли в глазах, не заметил и намека на враждебность.
Выдохнул, запрокинув голову, натянул нечто похожее на улыбку. Будь с ней помягче, попросил меня внутренний доброхот.
— Не захотел раздавиться под поездом в потеху Вербицкому, возомнившему себя каким-то графом.
— Этому шмырьку? — Она качнула головой, нахмурилась. Толстяк ей, видать, тоже был не по нраву. — В морду ему плюнул?
— Руку заломил и пинка дал.
Орчанка присвистнула, оглядела меня еще раз.
— А с виду и не скажешь, что на такое способен. Уважаю. — Она кивнула мне, как давнему знакомому. — А меня за то, что на ногу в автобусе какому-то хмырю наступила. Велели молчать. Ты представь, а? Барон — и в автобусе. Кто узнает, так штаны обмочит! Ха!
Она хлопнула себя по коленям. Актриса бы из нее получилась отменная. Первобытная дикость играла не только в ее жилах, но в каждом жесте, в каждом движении.
