В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
И даже канонада, почти дошедшая до западной окраины Смоленска, почему-то ум олкла.
От гнетущей и пугающей тишины стало не по себе. Толкнув створку окна, Пономаренко хотел вернуться к столу, но задержался, уловив сквозь листву слабое движение.
Приглядевшись, он заметил неуклюже бежавшего по мощеной дороге священнослужителя. Ноги его путались в длинной рясе, темный головной убор норовил слететь с седой головы.
«Поп, что ли? А он-то куда торопится? — подивился про себя Пантелеймон. — Видать, тоже решил бросить паству и смыться подальше на восток.
Москва
Август 1945 года
— Опять эти цыгане! — ворчал майор милиции, подшивая в папку только что составленные документы. — Ну что за люди, ей-богу! Спасу от них нет. Всю войну драпали от нацистов; тише воды ниже травы были. А теперь опять за свое…
Бухнула деревянная дверь. В проем ввалился запыхавшийся оперуполномоченный Ивлев, только что вернувшийся из села Челобитьево.
Старший следователь Мытищинского УВД закрыл картонную папку и вопросительно глянул на капитана.
— Прибыл, товарищ майор.
— Ну и?
Ивлев снял фуражку, тяжело опустился на стул.
— Провел повторный осмотр места преступления. Все перерыл. Ничего. Разве что вот это…
Он выудил из брючного кармана аккуратно сложенный платок, развернул его, извлек из складок какой-то предмет и положил его на стол. А пустым платком принялся промокать вспотевшие лоб и шею.
Подавшись вперед, следователь внимательно осмотрел со всех сторон темно-зеленую металлическую пуговицу.
— От финского мундира М36, — заключил он.
— А я подумал: немецкая.
— Нет, от мундира финского пограничника или егеря. Повидал я такие в тридцать девятом. Добротная формяжка из тонкого сукна мышиного цвета, зеленые пуговицы с благородным отливом, у пограничников — эмблемы в виде головы медведя с мечом, а в петлицах розочки вместо наших кубарей.
— Розочки? — подивился относительно молодой капитан.
— Именно. И где же ты нашел эту пуговицу?
— В кулаке убитого была.
Майор напомнил:
— Там было двое убитых. Давай поточнее.
— У Якова Чернова.
— У цыгана, значит. Но ведь на священнике была простая рубаха, а не финский мундир?
— Так.
— Значит, цыган оторвал ее у кого-то другого?
— Выходит, так, — согласился оперуполномоченный. И добавил: — Я тоже не могу понять, откуда она взялась и что произошло в доме священника.
— А мы должны понять, Ивлев.
