В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию.
К примеру, кусок первосортной говядины средней упитанности в конце сорок четвертого года стоил в коммерческом магазине триста двадцать рублей, а на рынке торговец и вовсе мог запросить четыреста — четыреста пятьдесят. А все потому, что в обычных магазинах мяса по государственной цене (двенадцать рублей за килограмм) найти было невозможно. В июле-августе сорок пятого оно все чаще стало поступать в продажу, и это моментально сказалось на коммерческих ценах, опустившихся к концу года до ста пятидесяти рублей за килограмм.
Первым делом супруги прошлись по рядам, где, помимо мяса, торговали птицей и рыбой. Если мясо с птицей худо-бедно в магазинах появлялись, то с поставкой свежей рыбы пока было неважно. В центральных гастрономах Москвы изредка выбрасывали в продажу сельдь «Мурманскую» чанового посола или мороженую кильку, которую привозили в виде больших брикетов и разбивали на каменных прилавках молотками.
У одного из продавцов Валентина приметила только что привезенную речную рыбу. Свежую, крупную. Такой в Москве не было всю войну. Подошли, выбрали понравившегося судака. Попросили взвесить.
— Два с половиной килограмма, — объявил продавец. — На двести семьдесят пять рубчиков.
— За двести пятьдесят отдашь? — спросил Александр.
Торгаш покосился на беременную Валентину, затем на орденские планки Василькова и махнул рукой:
— Забирайте.
Поблагодарив его, пара отправилась дальше. Овощи, муку, крупу и хлеб супруги намеревались купить в магазинах по дороге домой, а в соседних рядах их интересовали фрукты и ягоды.
— Кажется, я вижу хорошие яблоки, — обрадовалась Валентина. — Подожди меня здесь…
Она протиснулась к прилавку, возле которого толпились покупатели, Александр с сумкой остался стоять в сторонке.
— …Здрасте вам через окно! Я знал двух румын — таки они были умные! А ви шо такое? Из-под какого Житомира ви сюда прибыли?..
Доставая из кармана папиросы, Васильков прислушался.
Стоявший неподалеку за прилавком старый еврей сердился на двух покупательниц средних лет. В роте Василькова служил один одессит — шутник, балагур, смельчак и любитель выпить. Вспомнив его забавный говор, майор невольно улыбнулся.
Еврей торговал абрикосами, орехами и еще чем-то сушеным. Цены на все это были очень высокими, и покупательницы просили уступить. Еврей не соглашался."
"— Не надо мне этих подробностей! Я, гражданки из Житомира, честный маланец и гешефт выше колен не задираю, — красноречиво стоял он на своем.
